Омский альманах. Книга первая - Сергей Петрович Федотов

Пармен провел рукой по затылку, потом решительно опустил ее и, подняв голову, твердо сказал:

— Ну, жена, гадай — не гадай, продавать надо!

Пока Пармен молчал, была еще надежда. Теперь же и она исчезла. Авдотья опустила руки на колени и беззвучно заплакала. Ребятишки, вслед за матерью, зашмыгали носами. Пармен нахмурился.

— Буде! — крикнул он, — Чего разревелись! Заведем новую. Лучше, — добавил он мягче.

Авдотья, всхлипывая, клонила голову все ниже и ниже и, наконец, упав грудью на сеть, заголосила.

— Буде, говорю! Аль кулака захотела! — встал Пармен — голова его касалась дымного потолка — но Авдотьи не ударил, самому тошно было.

Сделка состоялась днем. Лева и Пармен зашли в темную, но очень чистую поветь. Авдотья с ребятишками встала у дверей. Шестилетняя Марфушка крепко вцепилась в юбку матери и, широко раскрыв глаза, смотрела на Леву. Он, рядом с высоким Парменом, казался совсем квадратным. При каждом движении Левы в сторону двери Марфушка испуганно прижималась к ноге матери. В полусумраке повети рыжебородый, длиннорукий Лева походил на лешака из страшных материнских сказок. Ивашка тоже боялся Левы, но держаться за юбку считал делом стыдным, и больше надеялся на быстроту своих ног. Авдотья сухими, выплаканными глазами смотрела на такую родную, как дитя выношенное, буренку.

Осмотр длился мучительно долго. Лева еще в дороге решил купить стельную корову. Он рассчитывал, что корова принесет ему бычка, а бычок подрастет — вот и начало стаду. Покупать же бычка отдельно — жалко денег.

Пармен клялся, что корова огулена, он сам видел как онуфриевский бык „скакал на ее“, но Лева не верил словам. Он со всех сторон осматривал корову, щупал ее бока, поддавал кулаком под пах, мял вымя, заглядывал под хвост. Корова равнодушно пережевывала жвачку, вздрагивая от сильных прикосновений рук Левы.

Уступали друг другу по копейкам. Пармен не выдержал и сдался первым. Сторговались за сорок белок и пятьдесят рублей деньгами.

Каждую бумажку Пармен смотрел на солнце, долго мял в пальцах, а потом, бережно свернув, передавал Авдотье. Чем ближе к концу подходили деньги, тем дольше осматривал их Пармен. Последнюю бумажку он долго держал в руках, словно не решаясь принять ее и тем закрепить сделку. Авдотья, бледная, с плотно сжатыми губами, в упор смотрела на него. Лева терпеливо ждал — недоверчивость Пармена ему нравилась. Посмотрев бумажку еще раз на солнце, Пармен решительно свернул ее, не глядя сунул в руки Авдотье, и пошел отвязывать корову. Авдотья, схватив голову руками, растрепав волосы, запричитала по корове, как по покойнику. Радужные бумажки, прижатые к голове, сияли на солнце.

Пармен, ругаясь, вытянул покорную буренку из повети и передал веревку Леве:

— Уводи! — махнул он рукой.

Леву проводили рыданья Авдотьи и плач ребятишек. Корова покорно шла за ним, помахивая обмаранным хвостом. На солнце она была жалкой. Раздутый кривобокий живот ее низко свешивался меж коротких тонких ног. Бурая зимняя шерсть, не вылиняв с голодухи, клочьями висела на ребристых боках. Голова с одним рогом, уродливо изогнувшимся к глазу, была опущена к земле, тонкая шея, казалось, с трудом поддерживала ее.

Попадавшиеся навстречу Леве жители Онуфриева скита удивленно смотрели на него и, провожая взглядами его широкую сильную фигуру, рядом с которой корова казалась совсем немощной, насмешливо, с раздражением обманутого ожидания говорили: „Эк, что жадность с человеком делает — на такую он дрань польстился!“ Но Лева был доволен: купил дешево и корова была наверняка огулена.

На берегу у лодки Анисья была одна. Лева нахмурился:

— Где Моисей?

Анисья махнула рукой к деревне. Лева заглянул в лодку. Так и есть — тючки с пушниной сшевелены. Оленья шкура, которой они были покрыты, лежала не так, как положил ее он, Анисья ничего не могла сказать. Лева мрачно взглянул на нее, передал ей корову и торопливо пошел обратно.

9

Из открытых дверей избы приказчика Ионы вылетала пьяная песня:

Разлучила, развела чужедальня сторона,

Чужедальня сторона, распрогибельный Кавказ…

Моисей гулял. Перед ним на столе стояли в деревянном блюде соленые грибы и початая бутылка спирта. Обхватив голову руками, в пьяной тоске Моисей тянул слышанную им когда-то в России песню. Потом он оборвал ее и, жалобно крутя головой, сказал Ионе, сидевшему против него, продолжая начатый разговор:

— Чисто немтырь! Все молчком и молчком!

Иона подлил ему в стакан спирта и вкрадчиво спросил:

— Ты скажи, Моисей Листратович, зятек-то надолго пожаловал в деревню?

Моисей отодвинул стакан.

— Ты себе наливай! Я такой! Захочу, тебя в вине утоплю. У меня этого богатства горы. Давай еще! — он выкинул на стол беличьи шкурки. — Я не то что эти варнаки. Я, — Моисей ткнул пальцем, в олеографический портрет Николая II, висевший между окнами, — я государя-императора лицезрел и всю кавалергвардию его в городе Санкт-Петербурге… А здесь… Лешаки треклятые!.. — Моисей длинно и сложно выругался.

В избе вдруг потемнело. Иона поднял глаза на дверь. Там, загораживая свет, стоял Лева. Моисей пьяно повел головой за взглядом приказчика:

— Вот и зятёк, на помине лего́к!

Лева молча шагнул к Моисею. Приказчик торопливо схватил со стола бутылку — не пролили бы, — сунул в карман шкурки и прижался в угол. Лева вытащил пьяного Моисея из-за стола и наотмашь ударил его в левый бок. Моисей отлетел к печке. Судорожно раскрывая рот, задыхаясь, он опустился на пол. Лева встал над ним. Иона, осмелев, выбрался из угла и тронул Леву за рукав.

— Левонтий Феоктистыч!..

Лева зло тряхнул рукой. Иона отскочил. Моисей медленно приходил в себя. Зажимая бок рукой, он тяжело поднялся с пола. Лева процедил сквозь зубы, гневно выпятив вперед нижнюю челюсть:

— Сколь взял?

Хмель еще не прошел в Моисее. В нем вспыхнуло достоинство человека, которому-всю жизнь не везло. Он выпрямился и с пьяной отвагой взглянул прямо в яростное лицо Левы:

— И взял! Имею на то права! Чортов лешак! — злобно выкрикнул он.

— Ну?! — замахнулся Лева. Страшный кулак снова повис над Моисеем. Моисей не выдержал, вильнул и срывающимся чужим голосом торопливо пробормотал:

— Десяток, вот-те хрест, десяток… Я по-родственному…

Лева не ударил его. Моисей поспешно выскользнул в открытую дверь. Лева повернулся к приказчику:

— Давай назад!

Иона дернулся:

— Как же-с, Левонтий Феоктистыч, бутылочку-то росчали…

— Тебе говорю, давай назад! Воров плодишь! — Лева шагнул к Ионе. Иона засуетился.

— Сейчас, сей миг, Левонтий Феоктистыч…

— Теперь будем о деле говорить, — сказал Лева, засовывая шкурки за пазуху.

— Вы бы присели, Левонтий Феоктистыч: так оно удобнее…

Лева сел, положив руки на стол. Иона покосился на узловатые кисти. На правом кулаке свежела ссадина.

— Какое