Омский альманах. Книга первая - Сергей Петрович Федотов

— Сможешь меня продуктом и припасами на пушнину и на деньги еще покрутить?

Страх Ионы проходил. „Погоди же, чортов лешак, будет тебе и за бутылку и за угрозы!“ — подумал он, и опять выставил на стол спирт.

— О деле дельно и говорить полагается… Повремените немного, Левонтий Феоктистыч, я груздков солоненьких подбавлю.

— Погоди…

— А много у вас пушнинки?

— Ста три белок, полста псецов[2], пяток выдр, да рассомага, да соболей парочка.

— Многовато… Выпьемте все ж для начала, Левонтий Феоктистыч, так оно и дело-то крепче будет.

Лева снова отказался.

— Аль не потребляете?

— Сказано тебе — о деле сначала. Окромя пушнины дом мой в деревне под завозню не возьмешь ли?

— Совсем деревню бросаете, Левонтий Феоктистыч?

— Тебе какая забота?

— Видно большие дела задумали?

— Да ты что? С тобой как с человеком толкуют, а ты языком мелешь, что корова хвостом.

Иона не обиделся.

— Белок-то сотни три?

— Три.

— И псецов полста?

— Полста.

— А деньгами на сколь?

— На две блудницы[3].

— Многовато… Хозяин еще сверху не прибежал… Может, подождете. Днесь должон быть.

— Твое дело виднее, — Лева убрал руки со стола. — Коль нет товара, мы и в другом месте покрутимся.

Иона знал, что Леве больше нигде не достать припаса, но все же засуетился, — а вдруг заупрямится и уйдет?

— Что вы-с, Левонтий Феоктистыч! Как может быть? Найдем-с, найдем-с товарчику. Первый сорт!

10

К вечеру большая завозня, взятая у приказчика за дом, была загружена бочками с мукой, бочатами пороха, большим баком спирта, бабками свинца, сетями, штуками яркого ситца и другими товарами и припасами. Лева опустошил склад приказчика, забрав у того почти все зимние остатки.

Поверх груза поблескивали оконные рамы от старой избы Левы. Лева выговорил их для своего будущего дома на Ош-яге.

Степанида во время погрузки то и дело появлялась у склада, зорко следя за всем. Лева знал, что она подослана отцом, и хмуро поторапливал Анисью, которая, перетаскивая груз в завозню, и так работала за двоих мужчин, полная необычного, радостного чувства освобождения.

Освещенная вечерним солнцем завозня отчалила от берега и медленно поплыла вниз по течению. Лучи солнца отражались в стекле рам. На веслах сидели Лева и Анисья. Моисей рулил. Он был мрачен и зол. Бок саднило, на нем разливалось огромное багровое пятно. Угрюмо поглядывая на рыжую бороду Левы, Моисей вполголоса ругался. Ругань была отборной — никто в Онуфриевом ските так ругаться не умел. От ругани становилось легче и бок, казалось, ныл меньше.

Онуфрий стоял под навесом крыльца своего дома и долго смотрел вслед отплывающей завозне. Когда стекла рам блеснули на повороте в последний раз, он, задумчиво перебирая пальцами седую бороду, кликнул Степаниду и зашел в дом.

*

Путь по Ош-яге был тяжел. Закрепив руль, Лева и Анисья тянули тяжелую завозню против течения. Плечи их покрылись ссадинами и, не переставая, ныли. Наклоняясь низко к земле, облепленные комарами, Лева и Анисья медленно двигались вперед. В лодке мычала корова. Звери и птицы, заслышав этот незнакомый крик, бежали от реки. Анисья вкладывала в работу все свои силы, и ночи для нее были коротки. У Левы разжигались мечты о сыне, а от мыка коровы — о красавце бычке и сытобоком стаде.

11

Отошли осенние дожди и туманы. Солнце все реже и реже доказывалось над Ош-ягой, стремительно уходя в зимнюю ночь. Лохмотья туч низко неслись над темной водой. Стекольные забереги, пронизанные жемчужными пузырьками, не оттаивали и днем. В тайге медведи, сонно ворча, укладывались в темные берлоги; горностаи уже надели ослепительно белый зимний наряд, а полосатые бурундуки спрятались в свои норы… Снег выпал неожиданно. Обильной падью он шел всю ночь и на утро Ош-яга была по зимнему тихой и белой, только середина реки темнела холодной синевой текучей воды. К полдню прояснило, ударил мороз, и незастывшую воду затянуло тонким зеленоватым льдом.

Лева собирался на промысел. Лето прошло в изнурительной работе над постройкой нового дома. Планы Левы на будущее были велики — он заложил дом большим и просторным: с кладовыми для товаров, с поветью для скота.

Вдвоем с Анисьей он работал не покладая рук. Враждебное кольцо тайги неуклонно отступало вглубь мыса. Поваленные деревья трупами врагов лежали меж уродливых пней. Лесную прель и ароматы смол теснили запахи человеческого пота, дыма, хлеба. Звери уходили дальше от Левиного логова. Строющийся дом новым грозным хозяином вырастал над рекой.

Каждый раз вечером, после работы, Лева ревниво оглядывал серебряную ленту реки. Безлюдность Ош-яги не успокаивала — он один, а людей много. Лева плотнее сжимал сильные челюсти, голубые глаза холодели. Мысль о людях тревожила все время, и Лева после короткого сна еще яростнее обрушивался на работу, подгоняемый желанием создать и накопить возможно больше, чтобы самому перейти в нападение на людей. И день работы казался ему коротким.

Анисья не отставала от Левы. Работать вместе с ним, работать для него, было для нее радостью. Всем своим сердцем, так долго не знавшим не только ласки, но и простого участия, она привязалась к Леве. И в ее покорности теплели женская любовь и благодарность; покорность Леве заменяла ей нежные слова, которых она не знала, покорностью она говорила о своей большой нерастраченной любви к этому угрюмому, молчаливому человеку. Лева был доволен Анисьей: она работала хорошо.

Закончить дом не удалось. Снегопад застал его бескрышей, чужеродной, среди таежной дикости, махиной с жадно разинутыми окнами, без рам. В доме были готовы только просторная поветь, где стояла подобревшая за лето корова, и обширная кладовая, полная припасов и товара.

Зимовать пришлось в старой избушке.

После первого снегопада Лева подождал, пока снег улежится, и ясным ноябрьским днем, навьючив на себя припас и ловушки, надолго ушел в тайгу.

Анисья осталась одна. Но одиночество не тяготило ее. Она чувствовала, что под сердцем у нее шевелится новое, зачатое ею и Левой, существо, и это наполняло ее тихой счастливой радостью. А потом для Левы нужно было так много сделать за зиму: починить сети, свалять новые унты, одежду, ухаживать за коровой, промышлять около избушки плашками горностаев. Работала она не щадя себя, чтобы в ответ на это получить от Левы молчаливое одобрение, в котором она видела несуществующие ласку и любовь.

Лева редко бывал в избушке. За всю зиму он только раза четыре-пять ночевал дома. В погоне за десятком-другим песцов он рисковал заходить глубоко в тундру, попадал в жестокие полярные пурги, днями отлеживался, занесенный снегом. Лицо его было все в ранках