Сюрреализм. Воззвания и трактаты международного движения с 1920-х годов до наших дней - Коллектив авторов

ли могли бы, столь безграничны наше восхищение и готовность следовать им, очевидно, что идеалистическое повторение этих приёмов лишает их начальной теоретической ценности и никак не оправдано с сюрреалистической точки зрения – а именно в свете всего диалектического содержания сюрреализма. В результате такого чисто художественного воспроизведения теми, кто позволяет себе обманываться столь сомнительным толкованием объективности, сюрреалистические приёмы вырождаются в отвлечённые эстетические абстракции.

Мы видим, как попутчики и даже участники сюрреалистического движения, прежде всего живописцы и поэты, воскрешают, видоизменяют и перелицовывают достижения сюрреализма, и уже упоминавшееся существование такого размытого «ландшафта» кажется нам опасным во всех смыслах художественным отклонением. Подобный «сюрреалистический» маньеризм, зачастую даже невольный, грозит превратить сюрреализм в художественное течение, сделать его приемлемым в глазах наших классовых врагов, обеспечить безобидным историческим прошлым – одним словом, лишить его той живости, которая, подпитываясь всеми противоречиями внешнего мира, воодушевляла всех, кто сделал революцию смыслом своего существования.

Мы, соответственно, усматриваем в оторванном от объективности, рутинном применении ведущих приёмов сюрреализма заблуждение, ведущее к обесцениванию таких открытий и дающее художественным течениям возможность бесстыдно присваивать эти революционные ценности, что представляет собой смертельную угрозу для развития мысли и действия.

Превращение объективных сюрреалистических находок в заурядные художественные рефлексы смыкается со второй ошибкой, которую мы сочли своим долгом отметить и которую обозначили как склонность к популяризации и даже насаждению бездвижного слепка нынешнего состояния сюрреализма.

Эта тенденция лишь усиливает первую, поскольку пытается вписать сюрреализм в рамки некоей культурной политики. «Сюрреалистические» антологии – яркий пример этого второго отклонения: они выдают стремление механически расширить область применения прошлых открытий и добиться максимальной эффективности полученных результатов, которое можно расценить лишь как удручающую попытку обеспечить повсеместное принятие сюрреализма, зафиксировав его в одной конкретной точке вечного развития и движения.

Мы обращаем внимание наших друзей-сюрреалистов на две эти основные ошибки последних лет, и, думается, нет нужды подчёркивать, сколь опасны они для революционной мысли, несовместимой с замогильной верой в возможность зафиксировать в культуре то, чего окружающий мир и мы сами были столь жестоко лишены.

Превращение сюрреализма в течение художественного бунтарства подорвало бы развитие его теоретических основ, и после неизбежных в таком случае фаз общественного осуждения и скандала его поджидала бы судьба всех прочих бунтарских движений, которые наши классовые враги всегда тем или иным способом ухитряются обратить себе на пользу.

Теперь же МЫ НАМЕРЕНЫ поделиться теоретическими заключениями, к которым пришли, но масштаб которых способны выразить лишь отчасти.

Параллельно считаем своим долгом уточнить некоторые основополагающие убеждения, на наш взгляд, отличающие движение сюрреализма в целом: эти принципы помогут нам ярче очертить представляемые ниже конкретные открытия, подробному разъяснению которых мы рассчитываем в дальнейшем посвятить отдельные работы.

Отобразить на бумаге или холсте наши самые невыразимые желания довольно сложно – попробуем обозначить лишь некоторые их ключевые моменты. Первый пункт, который мы хотели бы выделить, касается необходимости поддерживать сюрреализм в состоянии непрерывного революционного преображения, способном привести нас к синтетическим решениям (гегельянским, материалистическим или ещё даже неслыханным), которых, признаемся, мы до сих пор впустую дожидались.

Поддерживать и развивать такое беспрерывно революционное состояние позволит лишь диалектическая позиция постоянного отрицания и последующего отрицания этого отрицания, неизменно гарантирующая наибольший мыслимый размах по отношению ко всему и ко всем.

Мы отвергаем всякое стремление, сколь бы заманчивым оно ни было, выставить сюрреализм либо прямым наследником революционной мысли, либо самым передовым движением наших дней, да и вообще свести его к любому иному синкретическому состоянию, ему естественным образом присущему. Вне всякого сомнения, нынешнее положение сюрреализма подразумевает все такие состояния, но мы считаем себя обязанными отвергнуть попытки статистически ограничить его, позволить увязнуть в проблематике какого‑либо наследия.

Безумные надежды, которые мы связывали с появлением сюрреализма – и нашим собственным, – требуют одновременного выражения всех наших желаний, и эта жажда желать вошла бы в непримиримое противоречие с любой попыткой превратить сюрреализм в движение, укоренённое исключительно в сегодняшнем дне.

Собственно, подтолкнуть к этому его приверженцев как раз могло бы диалектическое и материалистическое превосходство сюрреализма над остальными современными движениями, но в результате мы рано или поздно утонули бы в отупляющей меланхолии, отличающей всякое духовное наследие.

Для нас сюрреализм не может быть лишь самым передовым движением в истории. Не боясь погрязнуть в философском идеализме романтического толка, считаем, что сюрреализм может существовать только в постоянной оппозиции как к окружающему миру, так и к самому себе, в том отрицании отрицания, что управляется самым невыразимым бредом – при этом, разумеется, никоим образом не теряя своей непосредственной революционной мощи.

В то же время сюрреализм как принцип и есть главный участник сюрреалистического движения, способный на всё новые революционные открытия, а потому никогда не остающийся равным себе самому. Именно в этом залог любой революционной действенности, о котором нельзя забывать даже ради самых соблазнительных количественных показателей.

Такая диалектическая позиция предстаёт самой конкретной возможностью сохранить движущую нами динамику революции – и наиболее действенным средством растоптать любое открытие, если оно не заставляет нас немедленно искать следующее. Эти ступени отрицания, конкретно, алогично и диалектически связанные друг с другом, вынуждают нас отринуть прошлое как таковое, поскольку ни один миг истории не смог утолить относительный абсолют всех наших желаний. Мы отвергаем всё прошлое человечества в его совокупности, а также служащую ему опорой память, и под упомянутыми желаниями понимаем не только проекцию некоторых основополагающих потребностей, как в случае с определёнными желаниями, заключёнными в подсознательном, но также и те, что нам ещё только предстоит найти. Всякое ограничение свободы открытия таких новых желаний, откуда бы оно ни шло и чем бы ни объяснялось, неизменно будет пробуждать в нас бешеную тягу к отрицанию и отрицанию отрицания.

В этом стремлении примирить реальность внутреннюю с внешней мы неустанно обращаемся к некоторым великим открытиям, подкрепляющим и усиливающим наши позиции: это прежде всего материалистическое (ленинистское) положение о диалектике относительного/абсолютного и понятие объективного случая, актирующее сопряжение человеческой финальности со вселенской каузальностью.

Объективный случай представляется нам самым грозным способом вычленения относительно-абсолютных аспектов реальности (в её положительных сторонах), и он один открывает нам бесчисленные возможности выявления противоречий разделённого на классы общества.

Всеобъемлющим революционным методом, исключительно присущим сюрреализму, мы, основываясь на объективном случае, можем провозгласить любовь.

После стольких бесплодных попыток отыскать конкретный революционный метод, не запятнанный никаким осадком идеализма, самой надёжной опорой мятежа нам в итоге видится эротическое притяжение.

Очевидно, что к общим выводам такого масштаба мы могли прийти только благодаря невиданному развитию нашего восприятия любви. Это восприятие включает в себя все известные на сей день состояния