Сюрреализм. Воззвания и трактаты международного движения с 1920-х годов до наших дней - Коллектив авторов

в хрустальном шаре»), мы возражаем против того, чтобы грёзы воспринимались как самое яркое выражение подсознания, пока в их явном содержании остаются такие реакционные отголоски дневной жизни.

Очевидно, что речь здесь ничуть не идёт о попытке альтернативного толкования, о цензуре: мы лишь пытаемся установить истинную взаимосвязь между дневными мыслями и ночной жизнью, что кажется нам невозможным, если по‑прежнему принимать грёзу как единое целое – даже её регрессивные стороны, укоренённые в памяти.

Принятие всякой грёзы, даже реакционной по содержанию, лишь потому что это – грёза, симптом бессознательного, – и, соответственно, принятие некоторых сцен сновидения, открыто противоречащих идеологическим позициям нашего сознательного бытования (как сцены репетиций, социальной кастрации), завело бы нас в тупик табу, пытаться культивировать которое можно исключительно с механистической точки зрения.

Признавая во всей его невыразимой конкретности тождество реального функционирования мысли в дневной жизни, безумии и грёзах – и рассматривая три эти модальности лишь как искусственные различия, продиктованные развитием мысли в разных внешних условиях, – мы пытаемся противостоять унизительному влиянию деспотических сторон общества, не сводя, однако, механически дневную жизнь к грёзе и безумию, а опираясь, в частности, на критическое отношение к диссонансным отголоскам дня, сохраняемым памятью в двух последних состояниях. Мы не можем принять регрессивные грёзы, как не можем принять и религиозное безумие, поскольку наша безусловная вера в эти великие орудия революции не позволяет нам укрывать реакционное содержание от критики: подобные технические отсрочки лишь задержали бы сближение жизни дневной и ночной.

В то же время поиски возможностей бытования сновидения в дневной жизни и заключённого в нём подрывного потенциала приближают нас к полному смешению дневного и ночного существования: мы отвергаем их искусственное разделение, и самыми первыми шагами на этом пути стали для нас сомнамбулизм, автоматизм и некоторые другие исключительные состояния.

Мы обратились и к проблеме познания через образ (Трост, «Профиль как лоция»), проведя чёткое разграничение между образами, порождёнными художественными средствами, и теми, что даёт нам неукоснительное применение научных приёмов, например случайных действий и автоматизма. Мы возражаем против попыток символического воспроизведения некоторых действенных теоретических принципов при помощи живописных методов, и полагаем, что предельно ярким воплощением окружающей нас неизвестности способны стать как раз не поддающиеся расшифровке образы. Путь к расцвету живописи сюрреализма, до сих пор прибегавшей в основном к живописным средствам воспроизведения, пролегает именно через алогичное использование непластических, объективных и абсолютно нехудожественных приёмов.

* * *

Некоторые из выявленных нами многочисленных приёмов отчасти были представлены в январе 1945 года на выставке «Линии цвета, кубомании и объекты» и самым общим образом описаны в её каталоге-презентации.

Детальному разбору этих приёмов мы посвятили ряд специальных работ («Жить сновидением», «Сила взгляда», «Познание времени», «Приобщение к сладострастию»…), содержание которых вряд ли возможно изложить в столь кратком послании, не поступившись тем или иным из его множественных аспектов.

Доводя автоматизм до его самых конкретных и абсурдных пределов (сюравтоматизм, талисман-симулякр), неустанно объективируя случай и вынуждая его отказаться от своего статуса редкости, обусловленного открытием принципа найденного объекта (объект, подаренный объективностью; энтоптическая графомания; вапоризация), усугубляя душераздирающую антиномию субъекта и объекта, а также ускоряя её революционно-диалектическое разрешение при помощи симулякра, уловки, активного ясновидения и отчаянного теоретизирования посредством приведения субъекта к позиции, наделяющей его атрибутами сновидца (гипнагогические движения, картины, нарисованные с закрытыми глазами) или медиума (объектанализ, интерпретация предметов в вызванном ими самими состоянии лёгкого сомнамбулизма), мы постепенно отвоёвывали у объективного мира всё новые владения.

Используя патологические приёмы (эхография, стереотипия) и ставя на службу реальному функционированию мысли такие механические аппараты, как пантограф и машинка для резки бумаги (пантография, кубомания), мы пытаемся преодолеть могильный холод вселенской каузальности.

* * *

Мы уже сейчас заявляем о желании найти научные (космологические) корреляты нашего отношения к миру – пусть и не располагая ещё необходимыми средствами для того, чтобы представить его в надлежащем теоретическом масштабе, – и признаём, что сюрреалистическая позиция согласуется с многочисленными открытиями, от неё, казалось бы, весьма далёкими. Мы же субъективно-объективно согласны с теми открытиями, которые нас очаровывают и притягивают: неэвклидовой геометрией, четвёртым измерением, броуновским движением, квантами и пространственно-временным континуумом, – как согласны мы (частично) и с непастеровской биологией, выражением которой может служить гераклитовская позиция гомеопатии.

Надеемся, в итоге эти научные изыскания, наверняка слишком специфические для того, чтобы быть абсолютно верными, сблизятся самым активным и конкретным образом, и мы пытаемся отыскать в обжигающем и гибельном материализме чёрной магии бредовые способы подобное сближение обеспечить. В «Законе притяжения» мы предприняли отчаянную попытку придать объективный характер желанию найти образ вселенной путём окружения природы противными ей силами.

Мы всё ещё оторваны друг от друга, но думаем о том тайном сговоре, который должен существовать между грёзой и четвёртым измерением, похотью и броуновскими движениями, гипнотизирующим взглядом любви и пространством-временем. Сюрреалистическое движение, соглашаясь с привлекательными и криптэстетическими аспектами науки, в то же время подрывает её математическую неподатливость с уверенностью, отличающей шествие сомнамбул к ядру их собственной тайны, которая одно время отождествлялась с потаённой судьбой всего человечества.

Несравненное орудие завоевания, диалектический материализм, денно и нощно пронизываемый бесконечной цепочкой всё более раздражающих, бесценных и всепожирающих отрицаний, с безумной силой пробуждает в нас неутолимую жажду реальности, свирепо впиваясь в чёрную и рабскую плоть человека.

Его подрагивающие кости, забрызганные кровью, кажутся теперь хрустальными сталактитами.

Герасим Лука и Трост

Начнём с расставания

Декларация, принятая 21 июня 1947 года французской группой с целью определения её предварительного отношения к любой ангажированной политике

Свою политическую позицию сюрреализм обычно определял, соотносясь с установками Коммунистической партии. Она же неуклонно отвечала самыми ядовитыми оскорблениями тем, кто, ориентируясь скорее на неё, нежели какое‑либо буржуазное формирование, не боялся показаться опрометчивыми, признавая, утверждая и подчёркивая в то же время её историческую значимость. Это общая и неизменная участь самых разных революционных элементов, оппозиционных Компартии: она отбрасывает их в самую ненавистную, поносимую категорию государственных преступников. Мы бы даже готовы были с этим смириться, если бы умы, пусть и порядочные, но, увы, недалёкие, не ставили нас, бездумно повторяя самую разномастную клевету, в ряды контрреволюционеров. А потому когда квириты сталинизма спрашивают нас о совместимости их политического подданства с сюрреалистической деятельностью, лучше всего обосновать наш решительно отрицательный ответ на этот вопрос можно, напомнив тем, у кого короткая память, что лично мы непрерывно отстаивали непоколебимую приверженность революционной традиции рабочего движения – традиции, от которой Коммунистическая партия с каждым днём отходит всё дальше. Мы не питаем иллюзий относительно того приёма, который кадровые бюрократы могут готовить