Сюрреализм. Воззвания и трактаты международного движения с 1920-х годов до наших дней - Коллектив авторов

от католической церкви, тут нам противостоит не монолитный соперник с чётко определёнными чертами, но враг, нападающий на человека изнутри, – враг, более того, сам внутренне бесконечно разделённый и на первый взгляд кажущийся свободомыслящим. В этом контексте потребность инстинктивного объединения для борьбы с определёнными репрессивными силами, понятно, проявляется слабее, чем под иными широтами.

С началом войны сюрреалистическую группу покинули сразу несколько дезертиров, когда трусливо, а когда и попросту коварно; в последовавшие же месяцы на неё посыпались довольно чувствительные нападки оппортунистов и конформистов. Самым поразительным остаётся пример скульптора Генри Мура, без какого‑либо предупреждения перешедшего от сюрреализма к производству ритуальных украшений, а позже окончательно сгинувшего в монотонной штамповке зарисовок из бомбоубежищ, жалкой вульгаризации его довоенных «лежащих персонажей». Не пытаясь приуменьшить серьёзности случая Мура, следует добавить, что тяга к эклектике достигла у Герберта Рида1 поистине головокружительных пропорций, Гаскойн2, простёршись ниц в своих религиозных изысканиях, лишь пускает слюни, а Дженнингсу3 пожаловали Орден Британской империи. Но вряд ли стоит продолжать перечисление имён, за пределами нашего острова никому не известных.

Если сопоставить эти всевозможные предательства и ту подозрительную популярность, которой, что здесь, что за границей, пользуется невнятный «жанр», сводящийся лишь к внешним характеристикам, эдакий сюрреалистический маньеризм, станет окончательно ясной природа двух этих разновидностей вульгаризации – выкупа, который неизбежно приходится платить за успех всякого новаторского замысла; такую вульгаризацию следует неустанно обличать, не заостряя при этом на ней особого внимания.

На протяжении военных лет под взглядами и прицелами всего мира некоторые из подписавших эту декларацию не перестали, несмотря на раздробленность и оборвавшиеся связи, отстаивать в Англии точку зрения сюрреалистов, зачастую в водовороте умствований реакционеров и псевдопатриотов или перед лицом берущих под козырёк милитаристов. Несмотря на более чем скромные возможности для публикации и существование разных форм военной цензуры, им удавалось доносить свои взгляды в форме памфлетов или обращений в прессу. Листовка «Идолопоклонство и смятение» (1943), в которой обличались спекулировавшие на поэзии сопротивления во Франции, позволила собрать, казалось бы, бесповоротно разлетевшиеся элементы и объединить вокруг двух её авторов4 группу единомышленников, в том числе ряд юношей и девушек, тогда носивших военную форму самых разных стран. «Послание ниоткуда»5 и документы, вошедшие позднее в антологию “Free Unions Libres”6, стали олицетворением этого объединения: объединения предельно мирного и ни против кого не направленного, но уже тот факт, что оно стало возможным, доказывает: призыв сюрреалистов к бдительности немедленно находит надлежащий отклик.

Несмотря на самые ожесточённые нападки извне и внутреннее разложение значительного числа бывших членов движения, мотивы, изначально двигавшие сюрреалистами, остаются по‑прежнему действенными и предельно актуальными (чего нельзя безоговорочно сказать о движениях социального освобождения). Изменить жизнь, преобразовать мир, покончить с ПРОЗЯБАНИЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА: отныне это – дело поэзии действия ничуть не в меньшей степени, чем борьбы социальной и даже экономической. Вокруг нас кишат разного рода персонажи, заполучившие право на «часы досуга»7, но утратившие секрет самых простых удовольствий, а за неимением оных им просто не по плечу заново изобрести те услады, которых лишила человека современная жизнь. Кроме сюрреалистов такое положение вещей никого не волнует, и они одни способны предложить из него выход – нужно лишь «снова зарядить жизнь страстью», как предлагал Андре Бретон в «Чёрном свете»8.

Мы единогласно заявляем о поддержке целей, средств и взглядов, подтверждённых или сформулированных во время или после войны Андре Бретоном в интервью журналу “View” (Нью-Йорк), «Пролегоменах к третьему манифесту сюрреализма, или Нет» и «Положении сюрреализма между двумя войнами», а также Бенжаменом Пере в «Бесчестье поэтов». Мы с воодушевлением приветствуем непреклонность и преемственность действия двух наших замечательных товарищей.

Собравшись впервые после окончания войны 1939–1945 годов, присутствующие члены английской сюрреалистической группы подписываются под всем вышесказанным.

1947

Джон Бэнтинг, Роберт Бакстер, Эмми Бриджуотер, Ф. Дж. Браун, Ж. Б. Брюньюс, Фейяз Фергар, Конрой Мэддокс, Джордж Мелли, Роберт Мелвилл, Э.Л.Т. Месенс, Роланд Пенроуз, Эдит Риммингтон, Филип Сэнсом, Саймон Уотсон Тэйлор

(В то время как…)

«Я посеял драконов, но собрал лишь вшей»

Карл Маркс1

В то время как ход событий упрочивает разделение земного шара на два непримиримых фронта, какова должна быть наша позиция по отношению к учению марксизма, претворение которого в жизнь есть заявленная цель одного из двух этих противостоящих блоков?

Наша позиция по отношению к марксизму – обратное отражение той, что силы марксизма заняли по отношению к личности, свободе и в целом деятельности, связанной с литературным и художественным творчеством. В период развития, который исторически можно было бы счесть этапом борьбы за власть, марксисты по всем этим вопросам проводят политику систематического оппортунизма, который после захвата власти меняет и своё обличье, и цели, приобретая открыто террористический характер. Действительно, в ходе тяжёлого периода борьбы за обеспечение своей гегемонии на первый план для сил марксизма выходит объединение под их знамёнами всех прогрессивных элементов: самых бесстрашных умов, самых ярких интеллектуалов, писателей. На них оказывается направлена самая коварная пропаганда и самая невообразимая диссимуляция, их последовательно убеждают в том, что залогом соблюдения прав человека, уважения к личности и культурному наследию может быть лишь победоносное шествие марксизма, и что общество, созиданию которого им всем следует способствовать, обеспечит невиданную свободу как критическому суждению, так и творческому дару. Увы, реальность оказывается далека от этих притязаний – и даже, будем откровенны, совсем им не соответствует. Достаточно отметить, что через сто лет после своего зарождения марксизм остаётся единственным социальным и политическим учением, по отношению к которому всякая критическая требовательность и любая попытка поставить его под вопрос тотчас же выставляются как кощунственные – несмотря на фундаментальные изменения в духе и строении современного мира, толкование которого марксизм видит своей задачей. Такое подобие «табу», в котором столько революционеров, кажется, видят признак приверженности общему делу и даже условие своего в нём участия, мы без колебания провозглашаем питательной средой для стойкой ауры непогрешимости, тягостного «непогрешительства», пропитавших рабочие кабинеты что слева, что справа и служащих общим знаменателем для марксистских и фашистских партий. Просчёты марксизма нам в значительной степени видятся следствием этой умственной закоснелости, неспособной уступить дорогу подвижной реальности мира в становлении. Мы упрекаем марксизм не в стремлении к революции, а напротив, в затхлом, реакционном и окостенелом отношении к революционному развитию науки и мысли. Философия Карла Маркса озаряет XIX век, но для целостного осмысления кризиса западной цивилизации она, как нам кажется, подходит куда меньше, нежели воззрения Ницше или Шпенглера, если привести имена лишь этих