Сюрреализм. Воззвания и трактаты международного движения с 1920-х годов до наших дней - Коллектив авторов

они ни были, или смертоносных ядерных отходов, в ожидании полномасштабной войны самым непредвиденным образом отравляющих атмосферные и биологические условия формирования нашего вида, ведь безумная спираль «экспериментальных» взрывов под предлогом «мирных целей» раскручивается и дальше. Базовые условия деятельности революционной мысли оказываются сведены к столь узкому полю, что она вынуждена вернуться к истокам своего бунта, закалиться и, отринув мир, который умеет лишь пестовать разъедающий его рак, вновь обрести невиданные возможности неистовства.

Так что требуем мы вовсе не гуманистической терпимости. Если религия долгое время оставалась опиумом для народа, Наука явно готова перенять эстафету. Максимум, что можно вынести из показных заявлений протеста против гонки вооружений, которые штампуют сегодня некоторые физики – это их личный комплекс вины (в любом случае один из самых постыдных пороков человечества). Биение себя в грудь кулаками, но только после драки; призыв прислушаться к тревожному блеянию стада на бойне параллельно с оттачиванием топора для мясника – этот припев (и даже антифон) нам хорошо известен: христианство и его увеличительные зеркала, полицейские диктатуры, нас к нему давно приучили.

Имена с громкими титулами, стоящие под предупреждениями официальным инстанциям, не способным соответствовать размаху катастрофы, на наш взгляд, не освобождают этих господ от моральной ответственности – всё это не мешает им требовать больше кредитов, новых школ и свежего мяса. От Иисуса на кресте до «запуганного», но не способного отказаться и дальше плодить смерть лаборанта – лицемерие и мазохизм недалеко ушли. Независимости молодёжи, а также чести и самому существованию духа угрожает моральная слепота, ещё более чудовищная, чем тот ужас тысячного года, что гнал целые поколения в исповедальни и на стройки соборов.

Долой теологию Бомбы! Развернём пропаганду против шантажистов научной «мысли»! И в ожидании лучшей участи давайте бойкотировать конференции, посвящённые превознесению атома, освистывать фильмы, призванные усыпить или зомбировать общественное мнение, писать в газеты и общественные организации с протестом против бесчисленных статей, репортажей и радиопередач, бесстыдно подкрепляющих это новое колоссальное надувательство.

Париж, 18 февраля 1958

Первые подписи:

Анн и Жан-Луи Бедуэн, Робер Бенаюн, Венсан Бунур, Андре Бретон, Ж.‑Б. Брюньюс, Адриен Дакс, Об и Ив Эллеуэ, Эли-Шарль Фламан, Жорж Гольдфейн, Радован Ившич, Ян Кржижек, Жан-Жак Лебель, Кларис и Жерар Легран, Ланселот Ленгьель, Жан-Бернар Ломбар, Джойс Мансур, Софи Марковиц, Жеан Майу, Э.Л.Т. Месенс, Жан Палу, Бенжамен Пере, Жозе Пьер, Жан Шюстер, Жан-Клод Зильберман, Туайен.

На ту же тему см. текст Пьера Бужю и др. «Приветствие бурей» в “La Tour de Feu”, декабрь 1967.

Те, кто не намерен дать навязать себе мнение дипломированных живодёров, будет рад присоединиться к нашему протесту. Пишите Комитету борьбы с ядерным вооружением, 25, авеню Поль-Адам, Париж (XVII).

1960‑е

Декларация о праве на неподчинение в Алжирской войне

В начале июля следующее заявление было по инициативе некоторых из подписавших его предложено вниманию литераторов, художников и профессоров высших школ, получив к настоящему времени поддержку 121 из них:

Во Франции растёт и ширится чрезвычайно важное Движение, и мы сочли необходимым подробно проинформировать об этом общественное мнение как внутри, так и за пределами страны: новый поворот в ходе алжирской войны вынуждает нас сегодня осознать (а никак не забыть) глубину кризиса, разразившегося шесть лет назад.

Всё больше французов, отказывающихся участвовать в этой войне или оказывающих прямую поддержку бойцам алжирского сопротивления, подвергаются преследованиям; их отдают под суд, бросают в тюрьмы. Движущие ими причины – извращённые противниками, но также без нужды приукрашенные теми, кто, казалось бы, должен был их отстаивать – остаются непонятыми большинством. Вместе с тем, недостаточно просто назвать такое сопротивление властям достойным уважения. Подлинное значение протеста тех, чья честь и чьё представление о справедливости бессовестно попираются, выходит далеко за пределы обстоятельств, послуживших ему причиной, и нужно правильно понять его суть вне зависимости от исхода событий. Для алжирцев смысл борьбы, ведётся ли она средствами военными или дипломатическими, предельно ясен – это война за национальную независимость. Но что в ней для французов? Это не внешняя война. Территории Франции ничто не угрожает. Более того: она развязана против людей, которых государство во всеуслышание провозглашает французами, тогда как они сражаются именно за право перестать ими быть. Мало будет и сказать, что речь идёт о войне завоевательной, империалистической, с явной расистской составляющей: всё это есть в любой войне, так что двусмысленность остаётся.

На самом деле государство с самого начала пошло на вопиющее злоупотребление властью, мобилизовав целые классы граждан с единственной целью выполнения чисто полицейской (по его собственному признанию) операции против угнетённого населения, которое взбунтовалось исключительно ради того, чтобы вернуть себе элементарное достоинство, требуя признать себя независимым сообществом.

Ни завоевательная, ни «национально-оборонительная» и ни гражданская, Алжирская война постепенно выродилась в кампанию армии и касты правителей, отказывающихся капитулировать перед восстанием, осмысленность которого, кажется, готовы сейчас признать даже гражданские власти, осознающие общее крушение колониальных империй.

Сегодня этот преступный и абсурдный конфликт поддерживается лишь волей армии, и она, с лёгкой руки некоторых своих лидеров наделив себя политической ролью, порой в открытую и с применением грубой силы нарушая рамки закона, предавая те цели, выполнение которых доверила ей вся страна, компрометирует и рискует подорвать сами основы нации, делая подотчётных ей граждан сообщниками деяний, вносящих раскол в общество и принижающих его. Стоит ли напоминать, что следуя требованиям такой войны, французский милитаризм всего лишь через 15 лет после падения гитлеровского режима сумел восстановить и институционализировать в Европе практику пыток?

В таких условиях многие французы начинают ставить под вопрос сам смысл традиционных ценностей и обязательств. Что такое гражданственность, если в определённых обстоятельствах она превращается в постыдное подчинение? Не становится ли порой отказ служить священным долгом, и не означает ли «предательство» бесстрашную приверженность истине? И когда по воле тех, кто использует её как инструмент расового или идеологического доминирования, армия занимает позицию открытого или латентного противостояния демократическим институтам, не приобретает ли восстание против армии новое значение?

Вопрос верности своей совести со всей остротой встал с самого начала войны. Поскольку конца ей видно не было, разрешением этого внутреннего конфликта, естественно, становились всё более многочисленные акты неповиновения, дезертирства, а также укрывательства и поддержки алжирских бойцов. Свободные движения стихийно развились на полях традиционных партий, без их помощи и, в конечном итоге, вопреки их осуждению. В который раз сопротивление родилось вне заданных рамок и лозунгов, посредством спонтанного осознания, через поиск и формулирование новых видов действия и средств борьбы, отвечающих новой ситуации,