Сюрреализм. Воззвания и трактаты международного движения с 1920-х годов до наших дней - Коллектив авторов

Лето 1964

Давайте разберёмся

Проходящая сейчас Международная выставка сюрреализма намеренно отличается от предыдущих: тогда как до сих пор теоретическое наполнение каждой из них отступало на второй план того, что мы определяли для себя как акт коллективного лиризма, сейчас мы впервые сделали художественную галерею местом проявления идеологического целого, пусть оно и очевидно для большинства.

Разумеется, «абсолютный разрыв» по определению исключает противную духу сюрреализма идею детальной программы, непосредственными порождениями которой могут быть лишь поэтический вакуум и художественное убожество. Вместе с тем, предыдущие экспозиции, становились ли они прямым свидетельством нашей деятельности в конкретный период (1938 и 1947) или избирали окольный путь предельно подрывного «тематического» содержания (1959), в любом случае лишь косвенно – при помощи своей внутренней организации и сопроводительных текстов – отражали наше беспрерывно обновлявшееся восприятие «того времени».

Более того, нынешнюю выставку мы осознанно сделали «боевой», непосредственно атакующей самые невыносимые аспекты того общества, в котором мы живём. Совершенно очевидно, что сейчас мы меньше, чем когда‑либо, намерены мириться с «эстетическими» обоснованиями, ставшими в прошлом году единственным общим знаменателем возомнившей себя историческим экскурсом барахолки, вываленной в одном из самых престижных залов Парижа некоторыми из тех, кто стремится стать нашими могильщиками.

Вставшая перед нами необходимость продемонстрировать новейшие этапы развития остающихся незыблемыми принципов сюрреализма видится идеальным ответом на ту величайшую опасность, которая непосредственно угрожает сейчас свободному бытованию мысли как таковой.

Поскольку те, кому не даёт покоя наше существование, не сумели принизить нас, уподобив религиозной секте, политической партии или келейному литературному кружку, и не смогли за все эти годы ни поколебать наше единство, ни воспрепятствовать нашему обновлению, единственное, что им остаётся, – это попробовать утопить сюрреализм в окружающей сумятице, которая обеспечивает им барыши и славу. Вину же за это общее смятение – или, скорее, растворение последней возможности что‑то почувствовать и осмыслить в магме альманахов, не способных породить ничего долговечного, – путём ставшего привычным извращения смысла возложат на самих сюрреалистов.

Заодно уж – в который раз – расставим все точки над “i”: сюрреализм, в отличие от дадаизма, никогда не культивировал «отрицание во имя отрицания». Тот интерес, который мы до сих пор питаем к отдельным ярким произведениям нигилистского толка (например, творчеству Рабба1 или, на несколько ином уровне, Дарьена2), никак не подразумевает нашей приверженности вдохновившему их пароксизму: обращая на них внимание, мы не поддаёмся его очарованию.

Возможно, причина непреходящего сияния всякой поистине революционной идеи в том, что часть этой энергии растрачивается впустую или даже искажается: претворена ли она в областях, сюрреализму фундаментально чуждых, или направлена на цели, которые мы считаем в корне пагубными, всё новые попытки такого искажения по‑своему утверждают нашу собственную живучесть. Вместе с тем, приёмы этого передёргивания неустанно «прогрессируют»: субпродукты не довольствуются более обесцениванием и деформированием оригинала, они пытаются занять всё жизненное пространство, выставляя свою пресную баланду как некое высшее достижение. Так, на телевидении сборище блеклых карьеристов именует себя «Клубом поэтов»3 и предаётся непыльной работёнке крикливого очернения всего того, что они беспардонно скопировали, опуская первоисточник до своего уровня – который был и остаётся уровнем их публики.

Оправданием такого отупляющего упрощения неизменно служит «мода» – сводящаяся без разбора ко всему, что способно хотя бы на полчаса увлечь самого бесцветного столичного сноба, – но также слепое обожание всего, если можно так сказать, свеженького (пусть и непропечённого).

Мы не в силах воспрепятствовать повальному использованию ярлыка «сюрреализма» и ничего не можем поделать с некоторыми художниками, предающимися сновидческому творчеству на потребу светским салонам, или «мыслителями» (в числе которых, увы, Эдгар Морен4), перед лицом практически полной апатии революционных сил разрабатывающими жилу «проспективного мышления», где под прикрытием «планетарного» релятивизма со скрежетом зубовным соединяются самые несоразмерные идеи. Но та чудовищная размытость, что отличает нынешнее состояние мысли, по крайней мере позволяет нам яснее очертить непримиримый характер наших собственных устремлений.

Все те, кто лишь пожимает плечами при упоминании великих поэтов и философов XIX века и, надсаживая грудь, провозглашает их устаревшими, прибегая к откровенно смехотворным аргументам («как и множество иных немецких мыслителей, Маркс и Энгельс были величиной, хотя и не сильно представляли, на что это величие пустить», “Planète”, № 23), или те, для кого «бессознательное Фрейда чересчур абстрактно», а его «мыслительные приёмы остались в прошлом», повсеместно насаждают тошнотворную уверенность в том, что мы‑де живём в особенно «воодушевляющее» и блестящее время: в этом, однако, они предстают лишь недостойными наследниками веры в Прогресс, составлявшей одновременно силу и слабость тех, кого они поносят. Неистребимое самодовольство, к которому они приучают прикормленные ими толпы, основывается на всё более масштабном разбазаривании культуры, превращающейся (диалектически, как бы им это ни претило) в безудержную гонку за дешёвой «сенсационностью».

Практически полная утрата высокого вкуса в том, что касается поэзии; капитуляция художников перед спекулянтами; стремительная эрозия самых элементарных представлений о морали, ещё способных противостоять христианству, в рамки которого их загнали; глобальное братство «смирившихся», различает которых лишь степень поразившей их немощи; готовность пасть ниц перед любой процессией, будь она с Запада или с Востока, во имя экуменизма «хаотичной толчеи событий» (Гегель), оказывающегося на руку, разумеется, только полицейским и церковникам: все эти симптомы, сколь бы близки они ни были друг другу, не в состоянии скрыть ту разноголосицу, в которой вязнет сейчас История.

Перед лицом подобного журналистского болота те, кому не безразлично, где ставить свою подпись, по крайней мере получили возможность свободно заявить о своём намерении слить воедино жизненные принципы и хотя бы минимальную строгость мышления. В своём стремлении выйти за пределы лёгких «решений» – являющемся движущей силой настоящей выставки – сюрреализм беспощадно бичует якобы (sic) захватывающие «мифы», польститься на которые сегодня на самом деле способно лишь самое низкопробное тщеславие. То, что эти карикатурные мифы могли позаимствовать у сюрреализма, не должно больше служить поддержанию двусмысленности, неизменно оборачивающейся (пусть и благодаря дополнительным ухищрениям) на пользу делу угнетения.

В своём представлении об истории и бытовании человечества, питает которые всё же в большей степени свет способности к совершенствованию (пусть и мерцающий), нежели мнимый рассвет «Прогресса», сюрреалисты неустанно противопоставляли абсолют сиюминутной пользе, восторг – уютной успокоенности и спорную идею всеохватного счастья – её всё более вездесущим паллиативам.

В частности, мы решительно отказываем во всяком осмысленном праве на существование термину «научное чудо», получившему сегодня столь широкое распространение – им даже прикрываются приверженцы смертоносной религии «атома». Известно, какое поле деятельности всевозможным фашистским режимам открывают выражения, где знак величественно возвышается над развалинами означаемого. Да,