Сюрреализм. Воззвания и трактаты международного движения с 1920-х годов до наших дней - Коллектив авторов

глазах все признаки движения жизнеспособного. Право слово, единственным предателем быть столь же неловко, как и последним, кто отказывается предавать. Позвольте оставить на совести г-на Сартра это блистательное и изящно сформулированное заключение: ошибочность оппозиции сюрреалистов Коммунистической партии, по его словам, станет очевидной, «когда Советская Россия и, тем самым, Французская коммунистическая партия перейдут к фазе созидательной организации». Нам уже известна формула «конструктивная оппозиция», совсем недавно предложенная г-ном Торезом, – теперь нам предлагают ещё ловчее скроенный термин. Вместе с тем, как нам представляется, «фаза созидательной организации» приходится на 1934–1935 годы и соответствует началу сотрудничества Коммунистической партии с тем самым буржуазным классом, усилиями по упрочению которого попрекает нас всё тот же г-н Сартр. Ранее он потрудился сообщить, что «в сущности, литература есть субъективность общества, находящегося в состоянии перманентной революции»5. Хотелось бы выяснить, как обстоит дело с перманентной революцией в советском обществе. Впрочем, на одних этих противоречиях г-ну Сартру диалектики не сколотить, и если завтра парижский экзистенциализм решит объединить усилия с Коммунистической партией (переступая через возражения «Правды» на свой счёт), это лишний раз докажет, что две искривлённые идеологии прямого пути в сумме не обеспечат.

Тогда как наши соперники слева и справа, точно заворожённые, идут на поводу у самых жалких тактических соображений или вязнут в сиюминутных расчётах, сюрреализм шагает вперёд, и вдохновляющая нас страсть – первейшая и главная константа движения – служит нам одновременно знаменем и щитом. Природа этой страсти не терпит экивоков – по‑настоящему подрывная, но не жертвенная, призванная освободить человека от его оков, а не даровать ему лицемерное и гнусное «искупление», – она выдержала не одно испытание и лучше длинных речей гарантирует участие сюрреализма в перманентной революции людей и вещей, от которой он неотделим.

Сюрреализм же требует от революции, чтобы она захватывала человека всего, в совокупности, и не помышляла бы его освобождение лишь в том или ином аспекте – но стремилась к освобождению всестороннему, – и именно потому провозглашает себя единственно способным поставить на кон все те силы разведчиком, а затем и заряженным чудом проводником которых он стал: от женщины-ребёнка до чёрного юмора, от объективного случая до тяги к мифу. Эти силы сходятся в одной розе ветров – безусловной, потрясающей и безумной любви, которая одна позволяет человеку жить, не слушаясь компаса, и плыть по совершенно новым психологическим координатам.

Извлекая, точно драгоценную руду, эти силы на поверхность и давая им возможность сливаться и питать друг друга, мы получим хотя бы отдалённый шанс на примирение человеческой финальности со вселенской каузальностью. Пусть и маргинально, они способствуют прогрессу самых передовых дисциплин нашего времени, к которым мы относим неевклидову геометрию, немаксвелловскую физику, непастеровскую биологию и неньютоновскую механику – дисциплин, в свою очередь солидарных с неаристотелевой логикой и той немоисеевой моралью, к выработке которой мы настоятельно призываем, чтобы обратить вспять невыносимое существование.

Мы верим: касающийся жизни призыв Рембо и применимый к миру лозунг Маркса6 давно звучат в сердцах людей. Но после того как рациональная и размеренная поступь сознания обогнала безумные скачки бессознательного – то есть с тех пор как последний из мифов засох в загодя спланированной мистификации, – люди утратили секрет, позволявший познавать и действовать: действовать, не отчуждая достижений сознания. Настало время продвигать новый миф, способный увлечь человека к завершающему этапу, к его последнему предназначению.

И именно в этом – призвание сюрреализма, точка, в которой он пересекается с Историей.

Грёза и революция созданы для того, чтобы уживаться, а не исключать друг друга. Грезить о революции не значит отказываться от неё – мы просто свершаем её с удвоенной силой и без умственных шор.

Обратить вспять невыносимое существование не значит бежать от жизни – мы бросаемся в неё с головой и бесповоротно.

СЮРРЕАЛИЗМ – ЭТО ТО, ЧТО БУДЕТ

Париж, 21 июня 1947

Адольф Акер, Саран Александрян, Морис Баскин, Ганс Бельмер, Жоэ Буске, Франсис Буве, Виктор Браунер, Андре Бретон, Серж Брисианер, Роже Бриель, Жан Брен, Гастон Криль, Антонио Дакоста, Пьер Кювилье, Фредерик Деланглад, Пьер Демарн, Матта Эчауррен, Марсель и Жан Ферри, Ги Жилькен, Анри Гётц, Артюр Арфо, Гайслер, Жорж Энен, Морис Анри, Жак Эрольд, Марсель Жан, Надин Крайник, Ежи Кужавски, Робер Лебель, Пьер Мабиль, Жеан Майу, Франсис Менье, Робер Мишле, Нора Митрани, Анри Паризо, Анри Пастуро, Ги Пешнар, Кандиду Кошта Пинту, Гастон Пюэль, Рене Рен, Жан-Поль Риопель, Станислас Родански, Н. и Г. Сегль, Клод Тарно, Туайен, Изабель и Патрик Вальдберг, Рамзес Юнан

Декларация сюрреалистической группы в Англии

Если сюрреализму и угрожает сегодня какая‑то опасность, то это почти повсеместное признание его значимости, которую, хотя бы имплицитно и ретроспективно, спешат подтвердить даже заклятые враги движения: так – завалив сюрреализм венками – проще представить его катафалком.

Соответственно, потребность вновь заявить о важности сюрреалистической революции и нашей безграничной вере в неё мы испытываем именно потому, что не считаем её законченной и не намерены отступаться от того, что иные склонны относить к «прегрешениям юности».

В отличие от новейших тенденций мысли и литературы Международное сюрреалистическое движение одно не подчиняется интересам политики и не даёт выхолостить себя до чисто интеллектуального созерцания.

Литература и искусство в попытке не отрываться от мира уцепились мёртвым грузом за социальную машинерию, которая, не гнушаясь ложью, тащит их куда вздумается: чаще всего – в отхожее место.

Не замахиваясь на масштабный анализ, который надлежит провести в будущем, мы хотели бы в нескольких словах обозначить нынешнее положение сюрреалистической группы в Англии. Чрезвычайно децентрализованное устройство английского общества, которое исторически можно было бы противопоставить присущей Франции крайней сосредоточенности всех занятий – будь то административных или же интеллектуальных – в Париже, никак не способствовало созданию в стране спаянной сюрреалистической группы.

В культуре Англии во все времена проявлялась тяга к иррациональному, а ведущим течениям английской мысли – и даже повседневной жизни, – как правило, не свойственна жёсткая логика. Немаловажно в этом смысле и то, что в школьных программах у нас драматурги елизаветинской поры и романтики занимают место, во Франции отводимое Корнелю и Расину, тогда как в часы досуга детей нонсенс заменяет или как минимум дополняет волшебные сказки. Всё это должно снять кажущийся парадокс: при том что в Англии появилось столько предшественников сюрреализма – невольных сюрреалистов, от Сирила Тернера до Льюиса Кэрролла, не забывая о Свифте, Блейке и Кольридже, – сюрреалистов сознательных здесь так мало. Не стоит сбрасывать со счетов и особое бытование типично христианского морального угнетения в протестантизме. В отличие