Русская свадьба: расплетание косы, венечный посад и свадебный поезд - Елена Самоделова

Хвалю Бога! пошеничный мой каравай[102].

Далее не только гиперболизировалось количество пшеничной муки, но и указывалось, что Авдотьина родня «привозила три пуда соли на каравай», «три пуда яиц» и «три пуда масла», в итоге получался «соленай мой каравай», «яичный мой каравай» и «масляной мой каравай».

В с. Мишино Зарайского уезда Рязанской губернии изображались гиперболические размеры ритуального хлеба, соизмеримые с целой избой:

Пекись, пекись, сыр каравай,

Дерись, дерись, сыр каравай,

Выше дуба дубова,

Выше матицы яловой,

Ширше печи кирпичной![103]

В Рыльском уезде Курской губернии даже каравайное тесто представало живым персонажем, умеющим стоять и разговаривать:

Пшеничная опара

На припечке стояла,

Шептала, говорила,

Што быть караваю, —

А ў кветочки с барвеночки[104].

В Тимском уезде Курской губернии каравай сажали в печь и играли следующую каравайную песню, в которой он тоже выглядел будто бы живым существом, имеющим ноги и способным ходить:

Наш каравай ў печку пошел (2),

Наш каравай было ножки пожег (2),

Заюшка по загнетке ходи,

Серенькяй у печь заглядая <…>[105].

Образ зайца — эротический символ. В русской хороводной песне он капустку грызет; в севернорусском типе свадьбы был приговор «на зайчика», которого изготавливали из платка (см. часть I); детям на вопрос, откуда они взялись, родители объясняли, что нашли их в капусте. Да и современные парни часто именуют любимую девушку «зайкой», «заюшкой» (вспомним песню «Зайка моя» Филиппа Киркорова). На свадьбе отдавали корочку хлеба невесте с приговоркой: «Съешь горбушку — родишь Андрюшку»; следовательно, этот кусок наделялся продуцирующим свойством.

Если пекли два каравая, они символизировали собой жениха с невестой: их обряжали в платки и обвязывали красной ниткой (Зарайский уезд Рязанской губернии), применяя прием соединительной магии. Но и один каравай, по мнению польского ученого Яна Коморовского, посаженный в печь как в материнское лоно, напоминал собой дитя, родившееся от отцовского семени[106]. В каравайной песне Рыльского уезда Курской губернии прямо поется об этом:

Печь-мать гогочет,

Кар(а)ваю хочет:

Припечки смеются,

Шишечки пекутся[107].

В то же время приготовление каравая считалось сакральным действом, поэтому в Рыльском уезде Курской губернии дружко просил благословения перед посадкой хлеба в печь:

Отец посажёный, мать посажёная

И отец нароженый, мать нарожоная,

Благословите сырчастный <сыр-честной?> каравай в печь посадить[108].

Глава 8. Баня невесты и жениха

Банный ритуал был парным: в баню перед свадьбой ходили вымыться невеста и жених, каждый у себя. Если баня невесты была широко распространена, хотя и не повсеместно, то мытье жениха сохранилось в редуцированном, «осколочном» виде. В д. Кочемары Касимовского района Рязанской области подруг невесты приглашали к жениху «баню топить», но они шли к нему угощаться и не занимались подготовкой печки для мытья — это было только название.

В с. Ольшанка Милославского района Рязанской области в день девишника подруги невесты ходили «жениха парить» с елкой и веником. Им они стегали парня и приговаривали: «Полотенцем утирайся, / Над нашей невестой не измывайся»[109]. Это имеет и зеркальное отражение: когда отец невесты вручал жениху плетку с приговоркой, тот, принимая ее, слегка ударял девушку в знак полученной над ней власти — такой обрядовый момент записали некоторые иностранцы (см. выше).

Сходный ритуал с символической баней жениха и с обменом банных веников проводился в селах Секирино и Чулково-Выселки Скопинского района Рязанской области в завершение девичника. Вечером подруги невесты шли «жениха опаривать» — символически хлестали его по глазам наряженным веником, который они обменивали на голик, то есть веник из прутьев без листьев для подметания пола. Это было шутливое действие за накрытым столом с угощениями: говорили, что жених умоется и утрется, а девушки полученным веником чисто заметут пол.

Зато в начале ХХ в. ритуал бани жениха возродился: в Рязани стали устраивать мальчишник, прощаться с холостячеством, мыться и париться, угощаться и желать счастливой семейной жизни.

На Русском Севере приготовление бани для невесты и мытье в ней представляли собой особый свадебный ритуал, во время которого просватанная девушка и ее подружки обменивались большим количеством причитаний. В центральной части Европейской России ритуал бани был более скромным и не сопровождался причитаниями. Этнограф Н. И. Лебедева и историк Н. П. Милонов в статье «Типы поселений Рязанской области» (1950) отмечали, что баня была известна в Древнем Новгороде и Древнем Киеве (так, согласно «Повести временных лет», из мести за убитого мужа Игоря княгиня Ольги повелела сжечь в бане древлян), но отсутствовала у крестьян в южной части России — в Брянской, Калужской, Орловской губерниях, на юге Тульской и Рязанской губерний[110]. Там парились в больших русских печах, когда те остывали после приготовления пищи и внутрь них можно было спокойно забраться, а летом обливались водой из умывальника или купались в реке, озере, пруду. Омовение невесты перед венчанием считалось магическим и проводилось в ритуально-значимом месте. Так, в д. Мелекшино Старожиловского района Рязанской области крестная мать водила крестницу в курятник и мыла ее под нашестом водой из ведра, в которое бросала куриные перышки, поскольку куры считались символом плодовитости. После венчания родня новобрачной, часто крестная мать, приносила ей наряженную курочку и выпускала в женихов двор, причем эту домашнюю птицу называли курочкой-молодкой, что приравнивало ее к молодой супруге.

Бревенчатые бани, которые сначала топились по-черному, а потом и с трубой для выхода дыма, возводились в селениях в лесистой местности, где не было недостатка в строительном материале. Следовательно, банный ритуал в сопровождении тематических свадебных причитаний представляет собой позднее явление в русской свадьбе. Вероятно, банные причёты возникли под влиянием былин с их развернутыми описаниями и испытали воздействие фольклора соседних финно-угорских народов — возможно, и с так называемой калевальской стиховой метрикой и напевностью, характерной для финского и карельского эпоса «Калевала».

В Пудожском уезде Олонецкой губернии подруги невесты готовили для нее баню, которую в причитании именовали «теплой парной баенкой», «белой умываленькой» (так!) и представляли в идеализированном виде:

Из лучины баня топлена,

Со колодцев вода ношена,

Со двенадцати колодцев:

Как со первого колодца —

Со дому подугольного,

Как с другого колодца —

От Ивана Волосатого,

Как со третьего колодца —

Со реки Твери свирепыя,