Русская свадьба: расплетание косы, венечный посад и свадебный поезд - Елена Самоделова

Уж как баня-то паруша,

На лютых-то зверях вожена,

На лихо место поставлена[120].

Но главной опасностью невеста считала воображаемое свойство именно предсвадебной бани — способность смыть ее девичью красоту. Вот почему по возвращении оттуда она причитала:

Я не долго попарилася,

Уж я много с себя спарила:

Уж я смыла с себя, молода,

Свою девью-то красоту[121].

Примерно в тех же выражениях причитала невеста в с. Ватагино Крестецкого уезда Новгородской губернии, сообщая о том, как необычно повлияла на нее баня:

Обманули меня подруженьки;

Не обмыли черной грязи,

А обмыли красну красоту,

Да девичью вольну волюшку,

Зазнобили ретиво сердце[122].

В Пудожском уезде Олонецкой губернии невеста подробно описывала утрату девичьей красоты («бажоной дорогой воли»), которая оказалась не отвлеченным понятием, но существом-оборотнем, меняющим свой облик и принимающим подобия разных птиц:

Как на полок воля бросалась —

Белой лебедью казалася;

Как на каменку бросалася —

Белым паром оказалась;

Во корытушко бросалася —

Серой утушкой казалася;

На окно воля бросалася —

Ясным соколом казалася[123].

Здесь интересно перечисление деталей внутреннего устройства бани («полок», печка-каменка, корыто для мытья, окно), которые безукоризненно реалистичны. Но вот перечень и последовательность превращений девичьей красоты-«воли» в птиц, преимущественно водоплавающих, придают обычному банному интерьеру совершенно фантасмагорический характер. В русском фольклоре (сказках, былинах, причитаниях) под «белой лебедью» подразумевается девушка-невеста, под «серой утушкой» — замужняя женщина, под «ясным соколом» — жених. Можно подумать, что испуг невесты нарастает и в причитании теряется логика: название хищной птицы должно иметь женский род; впрочем, даже при таком нарушении сохраняется троекратность действий, важная для структуры фольклорного сюжета. Однако в следующем причитании рассказывается, что жених — «чуж отецкой сын» — в самом деле появляется и выторговывает «волю-красоту» невесты у ее родственников — «дядевей», «братьицев» и «красных девок» за «злато-серебро», «крупные скатные жемчуга» и «тридцать ведер зелена вина».

В разных губерниях Русского Севера и на примыкающих к ним территориях бытовали причитания невесты, в которых она задавалась вопросом, куда девать «девичью волю-красоту», раз уж ей суждена «бабья неволюшка-сухота». Выделяется несколько мотивов с разными решениями: 1) если «воля-красота» путешествует по окрестностям и садится на белую березу, замужество будет счастливым, а если на горькую осину или полынь, то несчастным; 2) она пытается расположиться у икон в церкви, но «там ей не место», отдать ее младшей сестре или подругам тоже нельзя — у каждой имеется своя воля; 3) лучше передать волю девушке-золовке, которая будет иметь власть над замужней женщиной. Невеста может выбрать только один мотив или объединить несколько в своем причитании, что обусловлено ее настроением и знанием текста, а также местной плачевой традицией.

В Вологодской губернии и уезде невеста в причитании предполагала, что ей еще по пути в баню мог встретиться женский головной убор — кика. В реальности кика на Русском Севере была высокой и конусообразной, очень красивой и богато украшенной, вся в речном белом жемчуге; на южных землях бытовала кичка красного цвета с цветными узорами, расшитая бисером и меньшего размера. Ее название происходит от звукоподражательного глагола «кикать», то есть кричать по-птичьи, издавать громкие трели, гоготать по-лебединому; также учитывается древнерусское значение «чуб, хохолок», свойственный птицам. Наименования многих женских головных уборов восходят к именно к ним, к их яркой расцветке хвоста или гребня: таковы «сорока», «кокошник» — от «кокошь», то есть «курица, петух». Все женские головные уборы состояли из нескольких сшитых частей, полностью покрывали голову и прятали волосы — в отличие от более простых по конструкции девичьих повязок, оставлявших косу на виду. Закономерно, что в причитании кика одушевлялась, представлялась зловещим существом, способным насильно взобраться на невесту. Вот почему та просила подруг отогнать ее:

Что сидит кика белая!

Она в лапти обувается,

Во оборы увивается,

Со мной в баню сбирается[124].

Кика упоминалась в описаниях княжеских и царских свадебных обрядов в средневековом Московском государстве: «и на княжну кику положат» на свадьбе великого князя Василия Ивановича в 1526 г.; «А кика <так!> нести к месту и держати у места <…>» на свадьбе князя Володимера Андреевича в 1558 г. и др.[125] Более того, со временем сформировался особый свадебный чин — «с кикою пятая сваха» (свадьба царя и великого князя Ивана Васильевича в 1581 г.), «пятая с кикою» (свадьба короля Арцымагнуса в 1573 г.)[126].

После мытья невеста сначала благодарила баню, обращаясь к ней в причитании как к живому существу, затем ругала, словно та виновата в утрате девичьей волюшки, а потом спохватывалась и просила оставаться на месте, чтобы в дальнейшем здесь мылись «желанные родители». Досаду невеста в Архангельской губернии на побережье Белого моря от г. Онега до Кемского уезда выражала необдуманным пожеланием, высказанным сгоряча:

Уж раскатить тебя, парная мыльная баенка,

С верхнего бревнышка до нижнего![127]

Этнограф Н. В. Зорин в книге «Русский свадебный ритуал» (2004) полагал предбрачную баню пережитком того, как в древности заключали брак восточные славяне. Так, в «Повести временных лет» о древлянах сообщается: «<…> брака у нихъ не бываше, но умыкиваху у воды дѣвиця»[128]. Также Н. В. Зорин ставил баню перед венчанием в один ряд с водным крещением новорожденных и обмыванием покойников в христианстве. Нам важно подчеркнуть наличие печи в бане, как и в доме (этнограф Н. И. Лебедева указывала на общее происхождение и родство этих строений). В Рязанской губернии / области подруги невесты ходили «баню топить» для нее и «парить жениха» на его подворье. Огонь считался очистительной силой, как и вода; невеста прощалась с родительским очагом не только в избе (или хате), но и в бане. К банной печке невеста обращалась с приговором «Растопись, баинька (банюшка), / Разгорись, каменка» или «Растопляйся ты, моя тепла банюшка», а в некоторых локальных традициях сама поджигала дрова в последний раз.

В средневековом Московском государстве послевенчальная баня новобрачного князя на следующий день отмечена уже для великого князя Василия Ивановича в 1526 г.: «А на завтрее после мыльни великого князя и великую княгиню у постели кашею кормить <…>»[129] Высокопоставленному жениху помогали мыться специально назначенные лица, также указаны ответственные за подготовку бани: «А мыльню топил и был у мыльни Иван Яковлевич Чеботов <…>» и «А у воды были <…>» на