Пышка-ассистентка, которую он потерял - Виолетта Весна

не только бумаг, но и того времени, когда он возвращался домой с лицом человека, которого никто не хочет слушать. Часть документов забрала она, часть случайно осталась у меня. Я тогда сунула коробку в шкаф и сказала себе: потом.

Потом растянулось на годы.

Я достала коробку и поставила на кровать.

Села рядом.

Крышка открылась легко, будто все это время просто ждала.

Внутри были старые папки, блокнот в клетку, несколько распечаток, пластиковая папка с пожелтевшими листами и фотография: отец на каком-то корпоративном мероприятии, еще до “Заречного”. В светлой рубашке, улыбается, держит стакан с соком. Рядом стоит мама, молодая, красивая, с прямой спиной и внимательными глазами.

Я провела пальцем по краю фотографии.

— Ну что, пап, — сказала тихо. — Кажется, я тоже залезла не в тот файл.

Глупо говорить с фотографией.

Но иногда глупое — единственное, что помогает не развалиться.

Я открыла блокнот.

Почерк отца был неровный, быстрый, с сильным нажимом. В основном рабочие пометки: даты, фамилии, номера договоров, суммы, вопросы к бухгалтерии. Я листала осторожно, боясь не найти ничего и боясь найти.

На середине блокнота увидела знакомую фамилию.

Малинин О. В.

Рядом: “подписант не тот? проверить доверенность”.

Ниже еще одна запись:

“Грановский К. П. — согласование через финансовый контур? Не видел на встрече, но стоит в письмах.”

Я перечитала.

Грановский.

Кирилл Павлович Грановский.

В 2014 году.

Я перестала дышать.

Села ровнее, положила блокнот на колени и сфотографировала страницу. Потом еще раз, с другого угла. Потом открыла пластиковую папку.

Внутри были копии писем. Старые, распечатанные, с бледными шапками, где часть адресов уже не читалась. Одно письмо было от компании-посредника по “Заречному”. В копии стоял адрес, который заканчивался на старый корпоративный домен.

Имя перед адресом: K.Granovsky.

Я не сразу поняла, что плачу.

Слезы просто упали на лист, и я резко отодвинула бумагу, чтобы не намочить.

— Черт, — сказала я вслух. — Черт.

Руки дрожали.

Наконец дрожали.

Я набрала Таисию.

Она ответила на втором гудке.

— Что случилось?

— Я нашла бумаги отца.

— Какие?

— Там Грановский. В старых письмах по “Заречному”. И запись отца про Малинина. Он тогда тоже сомневался в подписи.

Таисия замолчала.

— Ничего не трогай.

— Я уже трогаю.

— Тогда аккуратно положи обратно на стол, не таскай по квартире, не пей рядом чай, не рыдай на документы...

— Поздно.

— На документы?!

— Нет. Кажется, нет.

— Мила!

— Прости.

— Ладно. Дыши. Фотографии сделала?

— Да.

— Хорошо. Сейчас пришли мне только фото блокнота и общий вид писем. Не все подряд. Я посмотрю, что можно использовать и как. Оригиналы убери в чистый файл. У тебя есть файлы?

Я посмотрела на кровать, где лежали старые бумаги, моя домашняя кофта и шоколадная крошка.

— Сейчас найду.

— И не отправляй Демьяну.

— Я и не собиралась.

— Я тебя знаю.

Я не ответила.

Потому что часть меня действительно уже думала о Демьяне.

Не “надо ему доказать”.

Нет.

Хуже.

“Он должен увидеть”.

Как будто его взгляд мог окончательно сделать правду правдой.

Я ненавидела в себе эту привычку.

— Мила, — сказала Таисия мягче. — Сейчас это уже не про него.

— Знаю.

— Нет. Ты слышишь, но не знаешь. Это про тебя. Про твоего отца. Про то, чтобы тебя не стерли так же. Волков может помогать, если научится. Но он не центр этой истории.

Я закрыла глаза.

— Понимаю.

— Не уверена, но приму как начало. Файлы найди.

Я нашла прозрачные файлы в ящике письменного стола, разложила документы, сделала фото и отправила Таисии. Потом села на пол возле кровати, потому что сил сидеть прямо уже не было.

Через двадцать минут она перезвонила.

— Это важно, — сказала без вступления.

— Насколько?

— Настолько, что я хочу завтра отвезти оригиналы нотариусу для заверения копий. И еще показать знакомому, который занимается корпоративными расследованиями. Но аккуратно. Не светим лишнего.

— Там достаточно?

— Для уголовной драмы в суде — нет. Для того, чтобы показать связь Грановского со старой схемой и объяснить, почему ты полезла в “Заречный”, — да. Очень да.

Я прижала ладонь ко лбу.

— Папа был прав.

Слова вышли сами.

Таисия помолчала.

— Возможно.

— Нет, он был прав. Он говорил, что подписи не сходятся. Что его сделали крайним. А мы... мы тогда просто жили дальше, потому что ничего не могли.

— Вы были семьей, а не следственным комитетом.

— Он умер с этим.

В трубке стало тихо.

Мне не хотелось говорить эту фразу. Но она вышла. И теперь лежала между мной и Таисией, тяжелая, настоящая.

Отец умер не из-за “Заречного”. Формально — сердце. Врач говорил: стресс, давление, возраст, надо было раньше обследоваться. Но я знала: есть вещи, которые не убивают сразу. Они просто годами давят человеку на грудь, пока сердце не устает сопротивляться.

— Мила, — сказала Таисия очень тихо, — мы это не решим за один вечер.

— Я знаю.

— Сегодня ты убираешь документы. Ешь. Спишь. Завтра едем ко мне в офис и делаем нормальную хронологию.

— Хорошо.

— И если Волков объявится...

В дверь позвонили.

Я замерла.

Не телефон.

Домофон.

Короткий, резкий звук, от которого в пустой квартире стало слишком громко.

— Мила? — спросила Таисия.

— Кто-то пришел.

— Ты ждешь кого-то?

— Нет.

— Не открывай сразу.

Я встала, подошла к домофону и посмотрела на экран.

У подъезда стоял Демьян Волков.

Без водителя. Без охраны. В темном пальто, с телефоном в руке. Внизу у его ног отражался свет подъездного фонаря, и почему-то он выглядел не как человек из стеклянной башни, а как мужчина, который впервые не знает, уместно ли нажал кнопку.

Сердце ударило.

— Это он, — сказала я.

Таисия выругалась так, что даже домофон, кажется, должен был покраснеть.

— Не открывай.

Я молчала.

На экране Демьян поднял голову, будто чувствовал, что я смотрю.

Домофон снова зазвонил.

— Мила, — сказала Таисия, — ты не обязана.

— Знаю.

— Если откроешь, я остаюсь на линии.

— Да.

Я нажала кнопку.

— Да?

Голос из домофона был глухим.

— Мила. Это Демьян.

Как будто я могла не узнать.

— Зачем вы приехали?

Пауза.

— Поговорить. И отдать документы.

— Какие документы?

— Копии по проверке. И официальное письмо о вашем статусе.

— Отправьте Таисии.

— Я отправил.

— Тогда зачем приехали?

Он не ответил сразу.

Вот эта пауза была честнее многих его слов.

— Потому что письмо не заменяет разговор.

Я закрыла глаза.

Таисия шипела в трубку:

— Не пускай. Или пускай в подъезд, но не в квартиру. И я на линии. Скажи ему, что я на линии.

— Таисия на линии, — сказала я в домофон. — Все, что касается документов, обсуждается при ней.

— Хорошо, — ответил он.

Так просто.

Не раздраженно.

Не “это лишнее”.

Просто хорошо.

И от этого стало только сложнее.

Я открыла подъезд.

Потом быстро убрала бумаги отца в файл, положила их в ящик стола, закрыла. Телефон с Таисией оставила на кухне, включила громкую связь.

— Я слышу все, — сказала она. — И если он начнет давить, я приеду и укушу.

— Ты юрист.

— Это не мешает.

Я почти улыбнулась.

В дверь постучали.

Не позвонили.

Постучали.

Три