Развод по приказу. Измена по любви - Виолетта Весна

— Принято, — сказал он. — Нет, я не передавал носитель. Потому что не было безопасного канала. Да. Она рядом.

Я подняла голову.

Он посмотрел на меня.

— Полковник хочет говорить с вами.

Я протянула руку.

Ренат помедлил. Не потому, что не хотел давать телефон. Оценивал риск. Потом все-таки отдал.

— Таисия Владиславовна? — голос был мужской, сухой, возрастной.

— Да.

— Полковник Вилен Рахманов. Вы сейчас находитесь под временной защитой нашего подразделения.

— Звучит очень официально.

— Ситуация официальная.

— Мой развод тоже был оформлен официально. Это не сделало его честным.

В трубке повисла пауза.

Ренат посмотрел на меня так, будто хотел сказать: осторожнее.

Поздно.

— Понимаю ваше состояние, — произнес Рахманов.

— Нет. Не понимаете.

— Допустим. Тогда перейду к сути. Сегодня утром в центр психологической помощи направлен запрос о приостановке вашей лицензии на частную практику и отстранении от работы с ведомственными пациентами.

Я встала так резко, что стул скрипнул по полу.

— На каком основании?

— Нарушение профессиональной тайны, несанкционированный доступ в опечатанное помещение, возможное хищение материалов проверки.

Я даже не сразу нашла воздух.

Все было рассчитано точно. Не удар по лицу. Удар по тому, кем я была.

Не жена. Не бывшая жена. Не свидетель. Психолог. Это было мое. Не фамилия Владислава. Не его дом. Не его машина. Мое образование, мои годы работы, мои пациенты, моя репутация.

И теперь они добрались туда.

— Они не могут доказать нарушение тайны, — сказала я.

— Им пока не нужно доказывать. Им нужно запустить процедуру.

— Кто подписал запрос?

— Предварительно — Лев Горицкий.

Имя уже не было просто фамилией. Оно стало рукой, которая двигала фигуры по доске.

— Чего он хочет? — спросила я.

— Чтобы вы добровольно передали все материалы, отказались от контакта с прессой и подписали показания о том, что Никита Селиван находился в нестабильном состоянии и мог искажать реальность.

— Он правда думает, что я подпишу такое?

— Он думает, что вы испугаетесь потерять профессию.

Я закрыла глаза.

Я испугалась.

И ненавидела себя за это.

Потому что можно сколько угодно говорить о смелости, когда речь идет о чужих документах, о чужой системе, о бывшем муже, который приказывает и молчит. Но когда чужая рука ложится на твою работу, на то, что ты строила сама, страх становится очень конкретным. Не красивым. Не героическим. Бытовым.

Чем я буду жить?

Кто поверит психологу, которого обвиняют в нарушении тайны пациента?

Как потом смотреть в глаза людям, если их боль станет поводом для чужого приказа?

— Таисия Владиславовна, — сказал Рахманов, — вы меня слышите?

— Да.

— Сарматов останется с вами. Не как конвой. Как защита.

Я посмотрела на Рената.

Он стоял молча, но по лицу я поняла: это решение ему тоже сообщили только что.

— А если я не хочу защиты?

— Тогда через час к вам придут не мы.

— Это угроза?

— Это прогноз.

Я устало усмехнулась.

— У вас там все говорят как люди из плохих протоколов?

— Работа портит стиль.

Ренат едва заметно поднял бровь. Видимо, от Рахманова шуток не ожидал.

— Что мне делать? — спросила я.

— Ничего не подписывать без адвоката. Не отвечать на звонки из центра в одиночку. Не встречаться с Ларисой Невской без Сарматова.

— Вы уже знаете про Ларису.

— Теперь да.

— Вы ей верите?

— Я верю только проверенным фактам. И иногда Сарматову, когда он не действует мне на нервы.

— Часто действует?

— Постоянно.

Ренат забрал у меня телефон.

— Я все слышал, товарищ полковник.

— Надеюсь, не все понял как руководство к самодеятельности.

— Поздно.

Рахманов что-то ответил. Ренат впервые за утро почти улыбнулся.

Разговор закончился.

Я медленно села обратно.

На кухне стало слишком светло. Серый рассвет просачивался через шторы, показывал пятна на столе, скол на кружке, царапину на подоконнике. Ночь закончилась, но легче не стало. Днем страх не уходил. Просто становился виднее.

— Они ударят по лицензии, — сказала я.

— Да.