Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

«Рабочий революционного Парижа остается в книгах и изображениях как старый служака уличной войны, опытный революционер, циркулирующий полуодетым по улицам с патронной сумкой и саблей, висящими крест-накрест на рубашке, на голове с прической африканского царька фуражка с галунами или шляпа с перьями: в карманах ни единого су, он измотан, но храбрится, почернел от пороха и обливается потом на солнце, упорно требует воды, когда ему предлагают стаканчик вина, восседает на кресле, как санкюлоты на троне в 93-м году, обыскивает товарищей, выходящих из королевских покоев, на месте расстреливает воров. Посмотрите рисунки Шарле и Раффи, почитайте патетические рассказы, продающиеся через несколько дней после боев в пользу вдов, сирот и раненых». Gustave Geffroy. L’enfermé. I. P. 51 [3304].

[i 1а, 3]

Некоторые брошюры Маркса были оформлены литографиями (по сведениям Кассу, в книге: Cassou. Quarante-huit. P. 148 [3305]).

[i 2]

j

< >

k

[Коммуна]

«История Парижской коммуны стала эпохальным пробным камнем в вопросе о том, как революционный рабочий класс должен строить свою тактику и стратегию для достижения окончательной победы. С падением Коммуны последние мифы о революции были развенчаны навсегда; стало ясно, что никакие благосклонные обстоятельства, никакой героизм, никакое мученичество не могут заменить ясного осознания пролетариатом <…> необходимых условий своего освобождения. То, что верно в отношении революций, совершаемых меньшинствами и в интересах меньшинств, не годится <…> для пролетарской революции <…>. В истории Коммуны ростки этой революции всё еще оплетены плющом, пробившимся из буржуазной революции XVIII века в революционное рабочее движение века XIX. Коммуне не хватало твердой организации пролетариата как класса и принципиальной ясности в понимании своей всемирно-исторической миссии; здесь она потерпела поражение». [F. Mehring.] Zum Gedächtnis der Pariser Kommune. S. 739–740 [3306].

[k 1, 1]

«Скажем лишь два слова о представлениях-лекциях, число которых возросло за последние годы… Мсье Балланд, решив посвятить послеобеденное время воскресенья дешевому представлению шедевров или занятных произведений искусства, которому должно предшествовать литературное и историческое объяснение определенного сочинения, нашел удачную и здоровую идею… Однако успех порождает подражания, и редко бывает, чтобы в подражаниях не преувеличивались какие-то неудачные стороны копируемых вещей. Что и случилось. Дневные представления были организованы в театрах Шатле и Амбигю. На этих сценах художественность отошла на второй план; возобладала политика. Стали взывать к Агнессе Меранской, эксгумировали трагедии „Калас, или Школа судей“ и „Карл IX, или Школа королей“… Когда вступили на этот скользкий путь, то в силу необузданности политического безумия самые безобидные сочинения оказались материей для самых причудливых декламаций на злобу дня. Мольер и Людовик XIV были бы неприятно удивлены по поводу нападок <…>, предлогом для которых они послужили. Эти так называемые театральные лекции более чем счастливо ускользали от всякого контроля». – «Когда разражаются революции, собирается множество признаний, которые должны быть поучительными. Вот что можно прочитать в Le Mot d’Ordre от 17 мая 1871 года по поводу сертификатов гражданской благонадежности: „Очевидно, что это постановление было принято членами Коммуны в силу слишком прилежного чтения романа ‘Шевалье де Мезон-руж’ и других сочинений Александра Дюма. С сожалением вынуждены заявить, что историю не творят посредством романов“». Victor Hallays-Dabot. La censure dramatique et le théâtre (1850–1870). P. 68–69, 55 [3307]. [По-видимому, Le Mot d’Ordre – это газета, выходившая в Рошфоре.]

[k 1, 2]

Коммуна ощущала себя преемницей 1793 года.

[k 1, 3]

Высказывание Алле-Дабо (p. 55; см.: [k 1, 2]) очень важно для понимания связи уличной торговли вразнос, кольпортажа, и революции.

[k 1, 4]

«На нескольких перекрестках наш путь неожиданно расширяется, упираясь во внушительные куполы… Очевидно, что каждый из этих подземных Колизеев представлял собой точки сосредоточения вооруженных сил в случае всякой необходимости, равно как сама бесконечная подземная сеть является готовой шахтой, оснащенной множеством туннелей, проходящими под всеми жизненно важными точками столицы… Молниеносный удар, уничтоживший Империю, не оставил ей времени реализовать это изобретение; труднее понять, почему вожди Коммуны <…>, готовые на всё, не использовали это чудовищное средство разрушения по мере того, как войска входили в город». Nadar. Quand j’étais photographe, p. 121 («Подземный Париж»). Отсылка к «Письму Н… (Париж) Луи Блану (Версаль), май 1871, „которое выражает ожидание такого рода“».

[k 1a, 1]

«Рембо достоит восхищения не потому, что он замолчал, но потому, что заговорил. Замолчал он наверняка из-за того, что не было достойной аудитории. Общество, в котором он жил, не могло предоставить такой аудитории. Следует вспомнить тот простой факт, что в 1871 году Артюр Рембо, ничуть не колеблясь, приехал в Париж, чтобы вступить в армию Коммуны… В казарме Шато д’O юный Рембо опять же не сомневался в полезности писать и воспевать руки Нищенки, Жанн-Мари предместий, которая не имеет ничего общего с гипсовой Марианной, красующейся на мэриях.

Они – не руки примадонны,

Но руки женщин заводских,

Чье солнце пьяно от гудрона

И опаляет лица их.

…

Они бледны в тумане рыжем,

Под солнцем гнева и любви,

Среди восставшего Парижа,

На бронзе митральез в крови [3308].

Тогда на Ассамблеях Коммуны… рядом с работницами Парижа… и бойцами-социалистами сидели поэт „Интернационала“ Потье, автор „Инсургента“ Жюль Валес, живописец „Похорон в Орнане“ Курбе и великий экспериментатор физиологии мозжечка великий Флуран». Aragon. D’Alfred de Vigny à Avdeenko. P. 810, 15 [3309].

[k 1a, 2]

«Коммуна, где заседали избранники рабочих кварталов, была сформирована из коалиции революционеров, не имевших общей программы. Из 78 членов только у двадцати имелись проекты социальных реформ; большинство представляли демократы-якобинцы традиции 1793 года» (Делеклюз [3310]). A. Malet, P. Grillet. XIX siècle. P. 481–482.

[k 1a, 3]

В Коммуне возник проект позорного столба, который планировалось установить на углу площади, центр которой занимал бы мемориал. На нем (в эскизе) можно найти имена всех официальных деятелей Второй империи. Не обошлось без имени Османа. Таким образом должна была быть создана «инфернальная история» режима. Но идея заключалась в том, чтобы вернуться в прошлое вплоть до Наполеона I, «…этого злодея Брюмера – вождя этой проклятой породы коронованных цыган, которую изрыгнула на нас Корсика, этого фатального семейства бастардов, с которым у нас нет ничего общего». Проект, напечатанный в виде афиши, датирован 15 апреля 1871 года. (Выставка «Парижская Коммуна» в муниципалитете Сен-Дени.)

[k 2, 1]

Вот твои плоды, Коммуна кровожадная,

Да… ты хотела Париж уничтожить.

Последняя строчка – рефрен стихотворения «Руины Парижа», напечатанного в виде листовки. (Выставка «Парижская Коммуна» в муниципалитете Сен-Дени.)

[k 2, 2]

На литографии Марсье «Уход Коммуны», опубликованной издательством «Дефоре и Сезар», изображена женщина (?) верхом на помеси гиены и клячи, закутанная в огромный саван и развернувшая рваный грязно-красный флаг, который оставляет за собой расплывчатую дорожку, затопленную дымным пламенем горящих домов. (Выставка в муниципалитете Сен-Дени.)

[k 2, 3]

После взятия Парижа в газете L’Illustration был опубликован рисунок, на котором изображена «Охота на человека в катакомбах». Действительно, однажды катакомбы обыскивали в поисках беглецов. Тех, кого там нашли, расстреляли. Войска вошли со стороны площади Денфер-Рошро, а выходы из катакомб в направлении равнины Монсури были заблокированы. (Выставка.)

[k 2, 4]

В листовке коммунаров приводится рисунок с изображением, подписанным: