Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

«„Трупы, обнаруженные в подземелье церкви Сен-Лоран“. В ней говорится, что там были найдены тела женщин, которые находились там несколько лет: их бедра разодраны, а руки связаны». (Выставка.)

[k 2, 5]

Отдельный лист: литография «Она». Республика в облике красивой женщины, обвитой змеей, голова которой имеет черты Тьера. Высоко над головой женщины – зеркало. Текст внизу:

Так ты волен ее взять,

Она сдается, но не продается.

[k 2, 6]

Иллюзии, которые всё еще питала Коммуна, ярко выражены в формуле Прудона, в его обращении к буржуазии: «Спасите народ, спасите себя, как это делали ваши отцы, – через Революцию». Max Raphael. Proudhon, Marx, Picasso. P. 118 [3311].

[k 2a, 1]

Не забывать формулировку Шевалье: «Слава нам! Мы вошли в сокровищницу королей, сопровождаемые нищетой и голодом. Мы прогулялись среди пурпура, золота и бриллиантов; когда мы вышли, нашими спутниками по-прежнему были голод и нищета». Сенсимонистская религия. Марсельеза. (Отрывок из Organisateur за 11 сентября 1830 года [3312].) [Автор: Мишель Шевалье, каталог Парижской Национальной библиотеки]. P. 2.

[k 2a, 2]

Один из последних оплотов сопротивления Коммуны: площадь Бастилии.

[k 2a, 3]

«Разрушительные идеи нашего времени» (1872 [3313]) Шарля Луандра – типичный образчик реакционного памфлета, появившегося после разгрома Коммуны.

[k 2a, 4]

Карикатура на Курбе: художник, стоящий на сломанной колонне. Подпись вверху: «Актуальность». Кабинет эстампов (kc 164 a1).

[k 2a, 5]

«Луиза Мишель, пересказывая в своих воспоминаниях один разговор с Гюставом Курбе, показывает нам великого художника-коммунара, охваченного восторгом перед лицом будущего: он теряется в своих грезах, которые, давая почувствовать, чем был для них XIX век, всё равно – а может, именно поэтому – обладают трогательным и чудесным величием. „Когда каждый, пророчествует Курбе, будет беспрепятственно отдаваться своему гению, Париж удвоит свое значение. И интернациональный европейский город сможет предоставить искусствам, промышленности, коммерции, всякого рода сделкам, туристам со всего света гражданский порядок, который не может быть нарушен никакими предлогами никаких чудовищных претендентов“. Наивная мечта, восходящая в некоторых отношениях к Всемирной выставке, тем не менее она подразумевает некую глубокую реальность и, прежде всего, достоверность учреждения единодушного порядка – порядка, созданного гражданами». Jean Cassou. La semaine sanglante. P. 3 [3314].

[k 2a, 6]

В Первой и особенно во Второй империи Энгельс видит тип государства, которое может выступать в качестве посредника между примерно равными по силе буржуа и пролетариями (см.: G. Mayer. Friedrich Engels. II. S. 441 [3315]).

[k 2a, 7]

Отчаянная борьба Коммуны: «Делеклюз выпускает тогда свою знаменитую прокламацию: „Хватит милитаризма! Никаких генеральных штабов с галунами и позолотой на всех швах! Дайте дорогу народу, бойцам с голыми руками! Пробил час революционной войны… В каждом сердце пробуждается нетерпеливый энтузиазм… Погибнем, как предсказывают польские стратеги, каждый отправится в свой квартал, на родную мостовую, на угол улицы, где хорошо жить и хорошо умирать, на традиционную баррикаду!“ Эта прокламация представляет собой последний крик бланкизма, высший взлет XIX века. Еще хочется верить. Верить в тайну, в мираж, в роман, в магическое могущество эпопеи. Люди еще не поняли, что другой класс организовался научным образом, доверился безжалостным армиям. Его вожди уже давно со всей ясностью сознают ситуацию. Не зря ведь Осман растворил в своих широких проспектах извилистые и густонаселенные кварталы, гнезда тайн и романов-фельетонов, тайные сады народных заговоров». Jean Cassou. La semaine sanglante [3316].

[k 3, 1]

Энгельс и Коммуна: «Пока Центральный комитет Национальной гвардии руководил военными действиями, он не терял надежды. Совет „укрепить северную часть Монмартрских высот, прусскую сторону“, который Маркс в то время отправил в Париж, несомненно, исходил от него. Он опасался, что в противном случае восстание „попадет в мышеловку“. Но Коммуна не вняла этому предупреждению и, как с сожалением констатировал Энгельс, упустила подходящий момент для нападения <…>. Поначалу Энгельс всё еще думал, что борьба затянется <…>. В Генеральном совете он подчеркивал, <…> что парижские рабочие организованы в военном отношении лучше, чем в любом предыдущем восстании; расширение дорог, предпринятое при Наполеоне III, принесет им пользу в случае штурма города; впервые баррикады будут защищаться пушками и регулярно организованными войсками». Gustav Mayer. Friedrich Engels. II. S. 227 [3317].

[k 3, 2]

«В 1884 году он» [Энгельс] «признался Бернштейну, что в сочинении Маркса „бессознательные тенденции Коммуны были представлены в виде более или менее осознанных планов“, и добавил, что это было „оправданно, даже необходимо“ в данных обстоятельствах <…>. Большинство участников восстания составляли бланкисты, то есть националистически настроенные революционеры, возлагавшие надежды на прямое политическое действие и на авторитарную диктатуру, которую составили бы несколько решительных людей. К Интернационалу принадлежало меньшинство восставших, в среде которых к тому же царил дух Прудона, и поэтому их нельзя было назвать социальными революционерами, тем более марксистами. Это не помешало правительствам и буржуазии всей Европы расценить это восстание <…> как спровоцированное Генеральным советом Интернационала». Gustav Mayer. Friedrich Engels. II. S. 228.

[k 3a, 1]

Первая коммуна: город. «Германские императоры, например Фридрих I и Фридрих II, издавали эдикты против этих „communiones“, „conspirationes“… совершенно в духе германского Союзного сейма. <…> Забавно, что слово „communio“ нередко вызывало такую же брань, как и в наши дни коммунизм. Так, например, поп Гвиберт Ножанский пишет: „Communio, novum ac pessimum nomen“ [3318]. Горожане XII века порой возвышались до пафоса, приглашая крестьян бежать в города, вступать в communio jurata [3319]». Маркс – Энгельсу. 27 июля 1854 года. Лондон. [Karl Marx / Friedrich Engels. Ausgewählte Briefe. S. 81–82 [3320]].

[k 3a, 2]

Ибсен смотрел дальше, чем многие лидеры Коммуны во Франции. 20 декабря 1870 года он писал Брандесу: «То, чем мы живем сегодня, – лишь крошки с революционного стола прошлого века, и мы довольно долго жевали эту пищу и переваривали ее <…>. Свобода, равенство, братство – давно уже не то, чем они были во времена благословенной гильотины. Вот чего не хотят понять политики, и вот почему я их ненавижу». Henrik Ibsen. Sämtliche Werke. S. 156 [3321].

[k 3a, 3]

Именно прудонист Белэ, будучи делегатом Коммуны, 30 марта позволил де Плеку, заместителю управляющего Банка Франции, убедить себя оставить нетронутыми в интересах Франции два миллиарда франков, которые стали «настоящими заложниками». При поддержке прудонистов его мнение в совете возобладало.

[k 4, 1]

Бланки в газете Patrie en danger, которую он издавал во время осады: «Именно Берлин должен стать священным городом будущего, сияние которого осветит весь мир. Париж – развращенный, узурпаторский Вавилон, вавилонская блудница, которую божий вестник, ангел смерти с Библией в руках, сотрет с лица земли. Разве вы не знаете, что Господь отметил германскую расу печатью предназначения?.. Будем защищаться. Жестокость Одина, удвоенная жестокостью Молоха, надвигается на наши города, варварство вандала и варварство семита». Цит. по: Gustave Geffroy. L’enfermé. P. 304 [3322].

[k 4, 2]

Жорж Ларонз в книге «История Коммуны 1871 года» (Georges Laronze. Histoire de la Commune de 1871. P. 143 [3323]) о расстреле заложников: «Когда пали заложники, Коммуна утратила власть. Она сохранила за собой ответственность».

[k 4, 3]

Административный аппарат Парижа в период Коммуны: «Она сохранила в неприкосновенности весь организм, она была движима жгучим желанием снова запустить в ход все его механизмы, приумножить в весьма буржуазном духе число чиновников среднего класса». Ibid. P.