Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

Это открытие и вправду восхитительно, но мы в нем ничего не понимаем; его нам объясняли слишком подробно». M-me de Girardin. Œuvres complètes. IV. P. 289– 290 [3250]. Цит. по: Gisele Freund. La photographie en France au XIX siècle. P. 36 [3251].

[d 16, 1]

Бодлер упоминает «бессмертный фельетон» Нестора Рокплана «Куда идут собаки?» в «Сплине Парижа» (Baudelaire. Spleen de Paris. Paris, éd. R. Simon. P. 83 («Добрые собаки»)) [3252].

[d 16, 2]

О Ламартине, Гюго, Мишле: «Этим людям, богатым множеством талантов, не хватает, как и их предшественникам XVIII века, этой сокровенной части исследования, в ходе которого забываешь о своих современниках, отыскивая истину, которую впоследствии можно им предложить». Abel Bonnard. Les modérés: Le drame du présent. P. 235 [3253].

[d 16, 3]

Диккенс. «По своему складу он мог гораздо лучше Карлейля понять бодрое и здравое начало Французской революции. Конечно, она была французской, и такой истинный, независимый англичанин не мог понять ее всю, до конца, но в его собственных ранних выпадах против неправды было много от ее традиций, в его обличениях тюрьмы Флит жил отзвук падения Бастилии. А главное, в нем было разумное раздражение, столь свойственное старым республиканцам и неведомое современным европейским революционерам. Радикал не считал себя мятежником, скорей он чувствовал, что глупость взбунтовалась против разума и против него самого». G. K. Chesterton. Dickens. P. 164–165 [3254].

[d 16, 4]

Гюстав Жеффруа (L’enfermé. P. 155–156 [3255]) указывает, что Бальзак не изображал народных волнений в Париже своего времени, клубной жизни, уличных пророков и т. д., за исключением З. Маркаса, этого прихвостня режима Луи-Филиппа.

[d 16, 5]

Во время Июльской революции Карл X приказал войскам распространить рукописные воззвания к повстанцам. Ibid. P. 50.

[d 16, 6]

«Действительно, еще важнее задуматься о возможном сближении эстетики с драматургией, то есть с воздействием, которое оказывают на человека представления, вызываемые самой морфологией общества, где он живет, и прямо связанные со специфическими трудностями его эволюции. Еще важнее констатировать, что такого рода явления фактически имеют место с тех пор, как все стали читать. [То есть с момента введения обязательного начального образования, реальное распространение которого как раз и совпало по времени с возникновением мифа о Париже.] Roger Caillois. Paris, mythe moderne. P. 699 [3256].

[d 16а, 1]

Готье в своем очерке «Виктор Гюго» о красном жилете на премьере «Эрнани»: «Чтобы избежать гнусного красного цвета 93-го года, мы допустили в своем стиле небольшую пропорцию пурпура; мы стремились к тому, чтобы нам не приписали никаких политических устремлений» (цит. по: Raymond Escholier. Victor Hugo raconté par ceux qui l’ont vu. P. 162 [3257]).

[d 16а, 2]

1852 год: «Репутация автора „Эрнани“ прошла по причудливым каналам богемности и утопизма от Латинского квартала до предместий Парижа. Затем внезапно на великого метафориста снизошло откровение догмы суверенного народа… То же самое откровение воспламенило тогда перья Мишле, Кине и многих других писателей меньшего масштаба, наподобие Консидерана». Léon Daudet. La tragique existence de Victor Hugo. P. 98 [3258]. – Примерно в это время Гюго выступил с речью перед войсками.

[d 16a, 3]

Гюго: «Именно в ходе одной из этих скорбных прогулок при виде корабля, который наткнулся на безымянный утес, задрав киль вверх, к Гюго пришла идея о новом Робинзоне, который будет называться „Тружениками моря“: труд и море, два полюса его изгнания… В то время как в „Созерцаниях“ он пестовал страшную боль, вызванную утратой старшей дочери, погибшей в море, в прозе „Тружеников“ он собирался пестовать ужасную грусть по дочери, ушедшей в море. Эта морская стихия была связана черными цепями с его судьбой». Ibid. P. 202–203.

[d 16а, 4]

Жюльетта Друэ: «Следует полагать <…>, что помимо вопроса о бывших любовниках и долгах именно предрасположенность к любовным историям со служанками, отличавшая существование поэта <…> от тридцати лет до конца жизни, поспособствовала тому, что ему захотелось поставить свою прекрасную актрису в подчиненное положение, довести до нищенства <…>, и пресловутое искупление могло быть лишь метаморфозой желания». Ibid. P. 61–62.

[d 17, 1]

Леон Доде утверждает, что провал пьесы «Король забавляется» в 1832 году охладил Гюго в отношении монархии.

[d 17, 2]

Восторженные советы Гюго Луи-Наполеону вышли в газете Evénement.

[d 17, 3]

Из протоколов судебных заседаний в Джерси (цит. по: Albert Béguin. L’âme romantique et le rêve. P. 397 [3259]), которые Беген сопроводил верным замечанием: «Гюго переносит всё, что принимает – и что может показаться чистой глупостью, если судить только разумом, – в собственную мифологию, почти как дикарь, приобщившийся к красотам государственного бесплатного и обязательного начального образования. Но его отмщение (а также его рок) будет в том, что он сам станет мифом эпохи, лишенной всякого мифического смысла». Таким же образом Гюго переносит в свой мир спиритизм. «Всякий великий ум производит в своей жизни два вида произведений: произведение прижизненное и произведение призрачное… В то время как живой человек творит первое произведение, по ночам, когда наступает всемирная тишина, задумчивый призрак просыпается в живом человеке, о ужас! Что такое? – восклицает человек. – Это еще не всё? – Нет, отвечает призрак, – поднимайся, вставай, на улице сильный ветер, лают собаки и лисицы, кругом темно, природа дрожит и трепещет под ударами плети Бога… Писатель-призрак узревает призрачные идеи. Слова дрожат от страха, фразы трепещут… оконное стекло бледнеет, даже лампе страшно… Будь осторожен, о живой человек, человек своего века, о изгнанник земной идеи, ибо всё это безумие, всё это призрачная идея» (р. 390). «Великий ум», в том же контексте: «Порой он встречает достоверность как препятствие, порой как нечто страшное» (р. 391). Из «Постскриптума к моей жизни»: «Существует радость тьмы. Льется ночной смех. Встречаются веселые призраки» (p. 396).

[d 17, 4]

Как известно, не только в «Уильяме Шекспире» Гюго увлекается пространным перечислением имен великих гениев. Стоит вспомнить, кстати, страсть поэта воображать гигантскую проекцию собственного имени; известно, что он вычитывал букву «Н» в башнях собора Парижской Богоматери. Его спиритические опыты открывают другой аспект того же явления. Великие гении, чьи имена он неустанно произносит в разной последовательности, – это его «аватары», инкарнации его собственного «я», предшествовавшие нынешнему.

[d 17a, 1]

Подобно тому как, работая над «Собором Парижской Богоматери», Гюго каждый вечер поднимался на одну из башен, так и в Джерси он каждый полдень созерцал море с rocher des proscrits [3260].

[d 17a, 2]

Это поразительное место в поэме «Что говорят уста тьмы», не укладывающееся в типичное сознание века:

Поплачьте над мерзким пауком, над червяком,

Над слизняком со спинкой скользкой, как зима,

Над гнусной тлей, что свисает с листьев,

Над крабом безобразным, над страшной сколопендрой,

Над мерзкой жабой, бедным монстром с нежными глазами,

Что вперились в таинственное небо!

Последний стих перекликается с одной строкой из «Слепых» Бодлера [3261].

[d 17a, 3]

Сент-Бёв о роли Ламартина в 1848 году: «Он не предвидел того, что станет Орфеем, который позднее время от времени будет регулировать и дирижировать своим золотым смычком этим нашествием варваров». C. A. Sainte-Beuve. Les Consolations. Pensées d’août (Poésies. Seconde Partie). P. 118 [3262].

[d 17a, 4]

«Напомним, что Китай и столы начали танцовать как раз в такое