Империя Дягилева. Как русский балет покорил мир - Руперт Кристиансен

нем более емкий символ простого русского человека, находящегося под гнетом аристократии.) Балет произвел небывалый фурор. Жорж Банкс писал в журнале Rhythm: «Мне никогда прежде не доводилось видеть постановки, в которой страсть, чувство и неизбежная последовательность событий передавались бы исключительно при помощи движения и звука без присущей словам осознанности, как это происходит в „Петрушке“»[102].

После этого антреприза отправилась в Лондон, где восприятие танца было гораздо менее искушенным, чем в Париже. Долгие годы предпринимались напрасные усилия улучшить положение вещей: настоятельные проповеди замечательного эксцентричного пастора по имени Стюарт Хедлам о том, что танец есть не что иное, как «внешнее выражение внутренней, духовной грации, предопределенное Словом Божьим», так и не были услышаны[103]; Айседора с ее резвыми подпрыгиваниями и полупрозрачными туниками ненадолго привлекала внимание публики во время гастролей; а канадская дива Мод Аллан с танцем Саломеи, где она артистично сбрасывала с себя семь покрывал, произвела настоящую сенсацию. Но все эти явления были мимолетны: публика упорно хотела красочных музыкальных пантомим с исполненными грации позами, молниеносным вращением и дразняще заголенным женским телом. Этим запросам отвечали репертуары таких крупных варьете Вест-Энда, как «Альгамбра», «Эмпайр», или доживших до наших дней «Колизея» и «Паласа».

Долгое время эти театры полагались на сольные выступления привезенных из Милана балерин, но когда поток иссяк, а доморощенные таланты перекочевали на изобильные американские пастбища, петербургские знаменитости начали занимать это место на время предоставленных им летних отпусков. Первой в 1908 году приехала изумительная красавица Лидия Кякшт, чтобы целый месяц выступать в театре «Эмпайр». Ее недельный гонорар, вероятно, выглядел очень заманчиво — сто пятьдесят фунтов вместо семи, которые ей платили в России (при этом шансонье Мари Ллойд получала баснословные шестьсот фунтов), — но имелись и серьезные недостатки, не последним из которых было требование выступать по два раза за вечер. Вскоре Кякшт с сожалением поняла, что ее мастерство вряд ли удостоится должного уважения. «Англичане совсем не понимают балета, — писала она позже в своих воспоминаниях. — Им кажется, что они понимают, но на самом деле они ходят в театр только для того, чтобы посмотреть, как танцовщица задирает ноги»[104]. Ее царственная манера держаться на сцене порой осмеивалась. Во время одного из наиболее возвышенных номеров, когда служанка поставила к ее ногам блюдо с фруктами, какой-то остряк крикнул с галерки: «Съешь банан!»

Следом за Кякшт потянулся кое-кто из ее коллег, и летом 1910 года у публики Вест-Энда появился выбор между Павловой в «Паласе», Карсавиной в «Колизее» (в урезанной версии «Жизели»), Ольгой Преображенской в «Ипподроме» (в «Лебедином озере») и Екатериной Гельцер в «Альгамбре». Критики хвалили их за мастерство, изящество, грацию и эффектность, из чего можно сделать вывод, что зрители получали удовольствие от их выступлений. Но балерины производили не больше впечатления, чем китайские фокусники, дрессированные собачки и кинохроники, с которыми они соседствовали в программе, и Дягилев понимал, что действовать придется с осторожностью[105].

По иронии судьбы приезд Дягилева в Лондон оправдывает знаменитый афоризм Вирджинии Вулф о том, что «примерно в декабре 1910 года в природе человека что-то изменилось»[106]. Смысл ее утверждения вызывал немало дебатов: может, это просто игривая отсылка к ощущению свободы, вызванному смертью Эдуарда VII, сына королевы Виктории, к суфражисткам, к поразительным изменениям в путешествиях по воздуху и на автомобиле, к полярным исследованиям или к выставке постимпрессионистов, устроенной ее другом Роджером Фраем в галерее «Графтон». Может, ко всему сразу, а может, и ни к чему из этого в отдельности. И все же что-то такое витало в воздухе, и «Императорский русский балет», как его первоначально обозначили на афишах, заслуживает отдельного места в этом списке перемен.

Антреприза приехала в Лондон после весеннего сезона в Париже, чтобы стать главным украшением празднества, устроенного в «Ковент-Гардене» по случаю коронации Георга V. На этом восхитительном событии присутствовала вся королевская знать мира со свойственной ей церемониальной пышностью и блеском драгоценностей: «élégance indescriptible»{34}, как прочитал на следующее утро Дягилев в отправленной ему Астрюком телеграмме. Газеты заранее сообщали о бешеном успехе постановок в Париже, поэтому и критики, и зрители приняли их с должным энтузиазмом. Сам Дягилев тоже проявил осторожность: зная об относительной неискушенности вкусов Лондона, он не включил в программу новаторские балеты Фокина со сложной модернистской музыкой Стравинского. Вместо этого Карсавина и Нижинский с изяществом исполнили «Павильон Армиды» и «Карнавал», а завершился вечер «Половецкими плясками». «Сильфид», «Клеопатру» и «Шехеразаду» давали через неделю, когда Лондон уже пускал слюнки. «Это было похоже на открытие Америки, настоящий рай», — писал в мемуарах обычно сухой в своих оценках служащий Министерства по делам колоний Ральф Ферс[107]. Тектонические плиты сдвинулись, и по культурной литосфере пошли трещины. Анонимный обозреватель светского журнала Bystander незамедлительно отметил, что «тусклая опера» оттеснена «в густую обывательскую тень» «апофеозом телесной красоты, которую пуританство и викторианство подвергли запрету и изгнанию как неподходящий или, во всяком случае, не совсем хороший предмет поклонения для респектабельной зажиточной нации»[108]. В Daily News были согласны с таким мнением: «Судя по тому, как вели себя зрители „Ковент-Гардена“, слово baletomaniac, которым русские обозначают поклонников балета, очень скоро займет свое место в английском языке»[109]. (Оксфордский словарь английского языка подтверждает, что слово balletomane, и правда, вошло в состав языка в 1919 году.)

Основа была положена. К концу 1911 года, после кратких гастролей в Берлине, Риме и Монте-Карло, «Русский балет» стал модной темой для разговоров по всей Европе, и Дягилев теперь мог сам диктовать условия. Вступив в тактический союз со своим бывшим недругом, балериной Матильдой Кшесинской, в чьих руках были ключи к милостям царского двора, Дягилев питал надежды когда-нибудь с триумфом приехать на гастроли в Петербург и этим наповал сразить врагов. Но ему так и не удалось осуществить задуманное: арендованный им театр сгорел, а статус Нижинского после его увольнения все еще оставался под вопросом.

После этого Дягилев стал искать возможности везде, где только мог, и мечта показать Европе все то лучшее, что есть в России, трансформировалась в приверженность риску и экспериментаторству, превосходившую по силе патриотизм. Претерпела ли человеческая природа изменения в декабре 1910 года или нет, но то, что именно в тот год в Оксфордский словарь английского языка внесли новое слово «авангард», конечно же, показательно. До сих пор постановки «Русского балета» тщательно подгонялись под существующие тенденции, не привнося в них ничего нового, — даже балеты Стравинского представлялись скорее ностальгическим упражнением в фольклоре. Теперь же