Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

Реальный признак максимально близок к знаку (т.е. собственно к слову), он отвлеченно собирательно передает основные признаки предмета через их идею; в подобном прозаическом признаке основным семантическим смещением является метонимия.

Любопытно, что эмпирическим путем в качестве основного, или исходного, тропа разные ученые признают либо синекдоху (французская неориторика группы «μ»), либо метафору (Р.О. Якобсон), либо метонимию (Умберто Эко) – возможны варианты, но указанные имена не случайны. Точки зрения определяются философскими основаниями, в частности отношением к реализму, номинализму или концептуализму как различным философским позициям, предполагающим разные исходные точки приращения смысла. Для излагаемой здесь концепции важно совместное действие всех трех компонентов, т.е. диалектическое взаимодействие дискретности знака и непрерывности текста, проведенное через языковое сознание.

57

Давно известным принципом выделения признака считается удвоение именных форм: метонимически организованных уподоблений типа солнце свет или зелень трава. Таким образом, содержание понятия, выражаемое определением, «прорастает» из объема того же понятия, поскольку определение по смежности напрямую связано с денотатом.

Десигнат постепенно расширяется за счет обозначения денотата.

Довольно долго и после этого все преобразования рождающейся грамматической категории прилагательного происходили через метонимический перенос.

Это традиционные проявления

· энантиосемии (взаимопротиворечивость признака: крупный – крупа),

· гипаллаги (взаимообратимость признака: страшный как ‘ужасный’ и ‘ужасающий’; святой как ‘освященный’ и ‘освящающий’ и т.п.),

· переосмысления относительных прилагательных в качественные (коричн[ев]ое дерево – коричневый цвет – коричневый) и субстантивации (слепой человек – слепой как ‘слепец’).

Метонимическое схождение приводило к осмыслению одного из имен как имени признака: зеленая трава или солнечный свет, светлое солнце. Таковы именно типичные признаки, представленные как качества или свойства, присущие сразу всем предметам данного семантического ряда.

По-видимому, окончательно определение как средство выделения десигната или как эпитет выразительной образности стало осознаваться в связи с возможностью обратного семантического обобщения, появления суффиксальных имен существительных от имен прилагательных. Опредмечивание уже фиксированного в языке признака знаменовало довольно высокий уровень отвлеченности.

Ю.С. Степанов показал последовательность усиления уровня абстрактности в словах с корнем бел. Бель – абстрагируется свойство предмета, а вместе с тем и сам предмет представлен как отвлеченная предметность. Белота – белина – абстрагируется только качество, но это качество признается признаком лишь некоторых предметов, а у слова белизна то же качество относится к любым предметам белого цвета. Белость – чистая абстракция данного свойства предметного ряда [Степанов 1981, с. 338].

На самом деле история русских слов была иной. В реконструкции опущены некоторые средства выделения словесного знака (внешней формы), прежде всего ударение, важное для маркировки форм в устной речи. Почти каждое из приведенных слов первоначально имело иное ударение, и только с изменением значения оно закрепилось в речи с новым акцентом. Исторически последовательность появления слов в русских текстах такова: бель, белота с XI в., белина с конца XVI в., белость с 1534 г. (в значении ‘белота’), белизна с 1645 г. (в значении ‘белина’), а также и бельство как собирательное имя, но отвлеченность понималась еще просто как собирательность и во всех остальных образованиях. Белость как форма значительно древнее слова белизна, но акцентовка у него была иная: и белóта и белóсть, позднее также и белúзна (этим расхождением объясняется и первоначально иное значение данных слов). Таким образом, исходный синкретизм смысла в слове бель подвергался последовательному снятию некоторых co-значений посредством уточняющих определений, поданных как отвлеченный и даже опредмеченный признак. В конце концов слово белизнá с новым ударением на окончании, свойственным отвлеченным именам, стало наиболее абстрагированным обозначением данного качества: ‘признак белого на темном фоне’.

Не говоря уж о том, что приведенные слова попали в современный литературный язык из разных источников – разговорного русского и церковнославянского, – сами суффиксы указывают на первоначально различное семантическое распределение между словами: бель – исконная синкрета (слитность вещи и ее типичного признака), тогда как белота и белость – слова одинакового значения в момент их образования -ot(a) и -ot(tь) первоначально один и тот же суффикс). Словом, у нас нет никаких оснований представленную известным лингвистом схему выдавать за естественный ход исторического развития. Историческая перспектива вносит исправления в логические схемы, но язык, слово, во всех случаях требует всестороннего и конкретного изучения.

58

Этот же пример позволяет нам взглянуть на восприятие категории качества в русском языке через различные формы научной рефлексии, на то каким образом в своей постепенности семантическая категория проникает в грамматические представления и облекается в языковую форму, сначала лексически, а затем и грамматически, через язык становясь фактом обыденного сознания.

В древнеславянском переводе «Диалектики» Иоанна Дамаскина качество-признак представлено чисто грамматически как способ разумения:

«Качество есть по емуже отъ нихъ имене причащаються, тех имены глаголются: от мудрости бо мудръ глаголеться…»

и т.д., то есть качество есть то, что характеризует соответствующие имена и по ним называется: от мудрости называется мудрым, от белости – белым и т.д. По существу, перед нами семантическое определение прилагательного через имя существительное с отсылкой на референт. Однако грамматическое определение не охватывает полностью категории как философской, поэтому дальше следует уточнение:

«белость бо сквозь все млеко и снег»,

т.е. белизна является постоянным качеством молока и снега, их сущностью, – на сравнении с ними строится и образная система древних славянских текстов (главным образом переведенных с греческого) с постоянным эпитетом-сравнением бел яко млеко, бел якоже снег и пр. Качество воспринимается конкретно чувственно и в поэтический текст переходит на правах условного штампа. Белизна еще не сравнивается со снегом, но уподобляется ему, точнее сказать, – отождествляется с ним.

Лингвистически это качество выражено лексическим средством, т.е. именем существительным, а не прилагательным: белость как бель. Ориентация на конкретное приводит к необходимости дифференцировать различные типы и оттенки качества. Например, о белизне говорится

«яко еже не еще убеленое, но ныне белимое»

(которое еще не убелено, но лишь сейчас подвергается белению),

а причастными формами утверждается становление качества:

«яко же обеленая одежа глаголется бела».

Фиксация качества вводится в определение и чисто синтаксически:

«се бело равно есть сему белому, не якоже качество глаголется равно быти»

– с противопоставлением краткого прилагательного (тоже имени!) в составе сказуемого полному прилагательному как определению известного признака. Только после всего этого качество может развиваться (представлено глагольной формой белити) или даже замыкаться на себе самом, с грамматической точки зрения представая в виде противопоставления по залогу (белити и белитися), причем, естественно,

«страстное качество (страдательного залога. – В.К.) неудобь движно есть»,

т.е. в предложении не изменяется, не