Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

совершаем еще одну феноменологическую редукцию, устраняя вещность вещи, что тут же преобразует и самое идею (из символа она становится понятием), и символический знак (знамя), который тем самым становится именем (в философском смысле). О соотношении «имени-знамени» см. п. 108 и сл.

Содержательные формы языка, данные как имя, формируются в материи слова, которое, как явление, противопоставлено концепту, как сущности. Понятие, как преобразованная форма концепта (conceptus как явленность conceptum’а), и есть явленная сущность (отсюда, между прочим, и проистекает особый интерес современной философии к понятию).

Первая редукция идет со стороны говорящего (речевое содержание возникает из мыслительного содержания, см.: [Даниленко 1990, с. 50 и сл.]), иначе было бы непонятно появление русалок, леших и кикимор.

49

Собственно, в этот момент происходит сразу несколько редукций. Ономасиологическое движение «от говорящего» оперирует словом как основным элементом созидаемого дискурса; семасиологическое движение «к слушающему» оперирует предложением как основным элементом готового текста. В нашей редукции мы сосредоточились на слове как центральном элементе высказывания, содержательно заряженном и порождающем предложение. Во-вторых, в данной редукции мы осуществляем перевод внеязыкового содержания в содержание языковое (акт номинации). Именно здесь останавливается в своем анализе Аристотель: его содержательные категории суть категории внеязыкового содержания; переход к следующему уровню абстракции запрещен, поскольку такой переход лишил бы слово всякой содержательности. Между тем, и для Аристотеля «треугольник» – фигура фигур, ибо из нее образуются все прочие фигуры. Редукции подвергается, в-третьих, и сам акт актуализации, т.е. перевода языкового содержания в содержание речевое (по отношению к слушающему), поскольку одновременно редуцируется позиция слушающего. Слово создано, но еще не вошло в дискурс наравне с другими. Мы непосредственно входим в поле содержательности, одновременно редуцируя говорящего, который становится «я»-слушающим. Это семасиологическое («что значит это слово?»), а не ономасиологическое («как назвать эту вещь?») движение мысли создает ситуацию, когда непосредственно от «вещи» я перехожу именно к «слову» как онтологическому факту. Происходит необходимое для дальнейшего анализа сгущение мысли на объекте, который уже есть субъект мысли.

Верно сказано, что мы не можем понять язык, пока он – объект изучения. Так вот, в данной редукции язык становится субъектом во мне, и теперь чисто феноменологически я могу о-сознать, чтó есть слово. Теперь слово остановилось в движении, застыло в молчании, все посторонние «шумы» мы редуцировали и можем сосредоточиться на самом слове как инварианте языка. В условном треугольнике мы остановились на точке знака, которая в этот момент вбирает в себя и говорящего, и слушающего. Становится «субъектом» вне Другого.

50

В результате первой редукции мы остраннили (сделали посторонними в их странности) субъекта / субъектов, носителей идей; в результате второй редукции мы остраннили объект, причем на тех же метонимических основаниях (понятие представлено как часть целого, а именно идеи). Приближение к сущности оказалось возможным в результате последовательного устранения субъект-объектных отношений, в границах которых концепт явлен как событие («в линиях») и как факт («в треугольнике»). В семантическом треугольнике представлены только отношения между его компонентами, тогда как в концептуальном квадрате даны движения его компонентов как смена форм концепта. Если остаться в понятиях, например, Аристотеля, то треугольник есть символическое обозначение материи (в современном физическом смысле как единство вещества – энергии – информации), а схема квадратов есть символическое обозначение формы (содержательных форм концепта). Описанные движения дают круги, и подобные «круги», столь интересующие современных экзистенциалистов, казалось бы, завершают перечень исходных геометрических начертаний, с помощью которых можно было описать сложные отношения внутри и вокруг словесного знака. Однако это не так.

Не так потому, что в целом, как завершенность, каждая из геометрических схем представляет собою точку. Геометрические формы схематически символизируют единство своих компонентов: триипостасность сущего в семантическом треугольнике и завершенность сущности в концептуальном квадрате. Последовательное сгущение концептуального поля знания приводит к самому концепту – к точке, из которой все исходит, начинаясь искони. Содержательная глубина – это сам концепт, точка, которая развертывается, оформляясь как идея и материализуясь как вещь. Другими словами, описанная последовательность феноменологических редукций есть представление уже полученного о концепте знания и целиком гносеологична.

Такова теория результата, которую еще необходимо обосновать исторически и доказать логически.

51

Понятие как преобразованная форма концепта становится предметом особенного внимания. Уже не редкость, когда философ или культуролог говорит о понятии и концепте, интуитивно их различая, но пока еще не давая в определении различий между ними. Обычно это связано с необходимостью

«проверки эмпирической результативности какого-либо теоретического положения (концепта, понятия)»

«в ситуации теоретического затруднения (объяснительного абсурда), когда исследователь вынужден раз за разом переходить на „чужую“ логику или язык (ситуация „диалектического противоречия“)»

[Гудков 1994, с. 154].

Методологически возможны три варианта идентификации понятия: в отношении к вещи (психологизм ощущений и чувств), в отношении к идее (догматизм мысли) и в отношении к слову, что в свою очередь способно привести к «бесконечной регрессии» смысловых оттенков, потенциально содержащихся в словесном знаке.

Обращение к понятию вполне оправдано. Это тот фрагмент структуры знания, который соединяет все конфигурации компонентов такого знания. Он представлен и в диалоге как знак, который знают, и в семантическом треугольнике как знамя, которое знаменует, и в концептуальном квадрате как имя (слово вне формы), которое именует, сводя их всех в точку концепта, явлением которого понятие и является (оформляется, овеществляется, материализуется). В качестве теоретического примера рассмотрим удачное изложение найденных наукой способов идентификации понятия по цитированному исследованию [Гудков 1994, с. 153 – 155].

В отношении к вещи это осуществляется путем серии своеобразных мысленных экспериментов: эмпирической демонстрации его результативности («работает – не работает») по схеме «общий род – видовые отличия» (от рода к видам). Понятие необходимо «прогнать» через потенциально неограниченную массу материала с целью эвристического обнаружения предела его значимости. Порок такой схемы – скрытый силлогизм и тавтология (отбирается то, что может быть объяснено, и наоборот). Например, понятия «общество», «культура», «функция» и под. определяются путем подведения под эти генерализации всех фактов, которые могут быть проявлением данных понятий, в суждении. Это путь эмпирический, им широко пользуется номиналист, который попутно отвергает многие понятия как не соответствующие «миру вещей».

В отношении к идее проверка понятия происходит «путем сведения генерализованного понятия к идеальному типу» (по Максу Веберу), представляет собой формальную реконструкцию смысловой структуры – от видов к роду. Это концептуалистская точка зрения: понятие подводится под концепт.

В отношении к слову используется третий способ решения диалектического противоречия, в качестве него предлагается герменевтический анализ в духе Гадамера: «Содержательная реконструкция условий и ситуаций возникновения понятий и истории их применения: