Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

типа фашист, демократ и проч. всего лишь символы, не имеющие теперь ни своего референта (в каждом нужном случае подставляется любой другой), ни своего денотата. Для Уолпола образ и символ, видимо, одно и то же, а познавательная сложность заключается в том, что

«большинство референтов сложны, они могут быть представлены или не представлены единственным символом»,

тем более, что большинство слов многозначно:

«слово всегда знак, но не всегда символ»

(с. 78).

Приведенные Уолполом слова cerdo, cochon, pig, Schwein символы не потому, что «обозначают» свинью (обозначают знаки), а по той причине, что указывают на «свинью» в образе человека не просто по совокупности типичных признаков свиньи S, но и исходя из общепринятого отношения к таким признакам как типичным для всякой «свиньи» (относительность референта R). Для Уолпола

«символ – это вытянутый палец, перст, указующий на референт»

(с. 104),

отсюда и последовательность движения:

Referent > Thought > Symbol,

причем

«символ имеет значение только в своем контексте»,

что справедливо, потому что лишь в таком случае он связан с конкретным референтом.

Уточняя изложенное представление о содержательных формах слова, следует вернуться к схеме семантического треугольника и определить, что:

1) образ есть отношение предмета к идее, т.е. воображаемый предмет – это уровень со-знания;

2) понятие есть отношение идеи к знаку, т.е. понятая (схваченная мыслью, фиксированная) идея – это уровень по-знания;

3) символ есть отношение знака к предмету, т.е. момент символизации предмета посредством другого – это уровень знания.

На каждом уровне относительности происходит углубление смысловой перспективы. Например, на уровне понятия можно говорить и о его содержании, и о его объеме, т.е. одновременно о денотате и десигнате. Однако релевантным, в отношении, например, к образу, является только содержание, почему и возможно редуцировать денотат D в определенный момент описания объекта или знака.

44

До этого момента все кажется ясным. Движение смысла от «зародыша»-conceptum’а через образ-подобие и через понятие-conceptus к символу идет круговым вращением «усолонь», «против солнышка», преодолевая сопротивление среды, материала, антипатий, враждебность со стороны других культур, понятий и языков. Творчество нового вообще возможно только в борении с косностью традиции и с привычками обыденности, тем более это относится к содержательным преобразованиям концепта. Без сопротивления среды приращение смысла останавливается, прекращается, сам процесс омертвляется, культура выдыхается, как старое вино в забытых подвалах. Правда в том, что сопротивление необходимо и для движения вперед, чтобы было от чего оттолкнуться, с чем сразиться, оживляя застоявшуюся богатырскую кровь. Но правда и в том, что в конечном счете необходимо преодолеть все возникающие препятствия и добиться победы (в нашем случае – сохранить национальные формы языкового мышления).

Можно догадываться, что и развитие самого языка, прежде всего литературного языка, и осмысление этого процесса способствовали постепенному усложнению рефлексии о слове как реализации концепта. Это также особая тема истории языка, и к ней необходимо будет вернуться как к источнику самых достоверных сведений о развитии процесса, источнику, способному дать информацию как бы изнутри самого процесса. В своей совокупности все описанные содержательные формы концепта создают характерные для каждого данного языка формы и способы познания на основе уже сложившихся форм «речемысли» (термин Потебни).

Культурная среда развивается, как развивается любая целостная система. И законы ее постижения необходимо устанавливать, исходя из существенных характеристик самого объекта, не навязывая ему чужеродных схем.

45

Надо сказать, что интуиция писателей острее, чем интуиции философов и филологов, поскольку литераторы глубже проникают в сущность слова – слова как символа (а не как знака), наиболее приближенного к сущности концепта. Так, для Гете «идея» есть прафеномен, изначальная «живая форма» вне оформленности, а для Достоевского та же «идея» – «божественное семя», тайна, формирующая культуру, «норма всех норм», которая не сводится к понятию, – сама ценность, а не рационально логическое ее осмысление [Сагатовский 1994, с. 25].

А. Штейнберг [1980] в работе 1921 года справедливо заметил: тайна творчества Достоевского в том, что «Достоевский – национальный философ России», он бессознательно выражает концептуальную суть национального сознания – «и в этом признак гения». Вообще

«искусство Достоевского служит целям познания; но познание, которому служит это искусство, направлено не на мир физический или душевный, а на мир духовный и метафизический; оно имеет в виду последние цели познания: его предметом является свобода и ее отрицание»

(с. 27),

т.е. оно глубоко изучает концепт [свобода] (в данном случае). Как представитель петербургского типа писателя, Достоевский,

«даже чисто внешне, стирает грань между отвлеченным рассуждением и образным воплощением»

(с. 36),

т.е. не делает разницы (выражаясь иначе) между идеей и вещью. Для Достоевского «система есть всегда система систем», а «идея – центральный мыслеобраз» его; он одновременно изображает и бытие в себе и само по себе бытие.

«Учение Достоевского об идеях, как и учение Лейбница и Шеллинга, есть учение об иерархии идей и единстве их во всем их обособлении… при всей их укорененности»

(с. 46).

Материалов, собранных Штейнбергом относительно концепта [свобода] у Достоевского, вполне достаточно, чтобы на их основе составить те схемы семантического треугольника и концептуального квадрата, которые изложены здесь. Это очень выразительное доказательство того, насколько проницательны художники слова в интуитивной интерпретации национальных концептов.

46

Такие же интуиции находим у мистиков, например, у Даниила Андреева в его «Розе Мира». Гносеология Андреева мистична и исходит из постулата, что «жизненная сила разлита во всем и везде». Метафизическому методу он противопоставляет метод трансфизический (духовный).

Метафизический метод, согласно С. Булгакову, связан с ноуменальной стороной «того универсального процесса, который одной из своих сторон открывается для нас как история», но

«лишь метаистория может приближаться к оценке исторических явлений через постановку вопроса: а что произошло бы, если бы в таком-то случае был бы сделан не этот выбор, а другой, победила бы не эта сила, а противоположная?»

[Андреев 1995, с. 165].

Метафизическое всегда мифологично, описывает процессы в инобытии. Возможны три стадии осмысления их: молниеносное переживание не расчлененной ни на какие понятия и невыразимой в словах сути исторических феноменов («кипящие образы»), и не обязательно в зрительной форме – озарение. Эти образы и идеи становятся объектом второй стадии, представляющей собою цепь состояний вглядывания в феномены – созерцание, в результате чего совершенно исчезает рассудочность на третьем этапе, на этапе осмысления (именно с устранением рассудка, мешающего своей формальной логикой). В целом, это – описание тех стадий восхождения к сущности, которые описывал в