Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

Именно каждое новое воплощение смысла в последовательной смене «квадратов» есть своего рода образ представления сущностей, тогда как взаимоперекрестные соотношения тех же феноменов предстают в нашем сознании их подобием. Явления строятся по образу и подобию сущностей. Сущностей, которые предстают как концепты.

38

В частности, сама связь понятия и концепта имеет сущностное оправдание. Оба они, понятие и концепт, являются, но по-разному, семантическим стержнем концептуальной системы и тем самым «держат» всю парадигму семантических отношений. Если слово в своем семантическом развитии «не прошло второй квадрат», т.е. не стало выражать понятийное, идентифицирующее концепт значение, то образное его наполнение, каким бы оригинальным и ярким оно ни было, не крепится ни к какому четко структурированному смыслу и потому распадается на массу самых разных со-значений, соединенных до времени только исходным концептом-этимоном 0. Однако и этимон получает все более общий смысл из-за отсутствия фиксированного в понятии содержания и объема, а также в связи с утратой внутренней формы слова.

Например, в отличие от «русалки», «кикимора» в различных определениях диалектного словаря –

· и домосед, и нелюдим (человек, все время сидящий дома за работой), но также и

· тихий, скромный трудяга;

· беспокойный, неуживчивый человек;

· непоседа, юркий и проворный хитрец;

· лукавый и настойчивый при всей своей невзрачности;

· худощавый и болезненный, т.е., по народным представлениям, в чем-то увечный;

· чучело, пугало;

· лихорадка, охватывающая «малахольного», и сама по себе уже – мифическое существо;

· летучая мышь, обладающая всеми признаками реальности, но в то же время отличающаяся чем-то непостижимо таинственным [СРНГ 1977, с. 205].

В основе всего этого, временем и русскими пространствами рассыпанного ряда co-значений (многозначностью такое разнообразие значений не назовешь), лежит неустойчивый исходный образ, связанный с ночным кошмаром, в котором привидится все, что угодно, в том числе и изучающему концепты. Отсутствие понятийного стержня в семантике слова рассыпает исходный образ, утративший к тому же внутреннюю свою форму.

Таким образом, понятийное значение оказывается простым исполнением исходного концепта на новом и, очевидно, на более высоком смысловом уровне развития речемыслительной деятельности. Понятие оформляет разведенные по традиционным текстам-формулам образы, тем самым организуя средства и создавая материал для нового уровня познания и закрепления полученного знания.

Общепринятое суждение гласит, что вся русская философия есть философия образа, а не философия понятия, что ей чужды рационально логические системы. Сами русские философы не отрицали этого, правда добавляя, что и философия символа также предмет их интересов. Последнее означает, что в своих поисках сущности русские философы, уравняв образ с символом, как бы преодолели понятийный уровень познания, так что понятие как момент развития смыслового содержания слова не занимало их внимания. Смысл понятия они понимали так, что понятие омертвляет вещь, вещь исчезает из «жизни», поскольку она уже понята, т.е. схвачена мыслью в своей отвлеченности и перенесена в сферу пустых логических операций над минимальным числом выделенных сознанием признаков (которые к тому же постоянно изменяются в связи с развитием знания, в то время как в символе эти признаки и образно полнокровны, и постоянны – вечны).

39

Движение смысла осуществляется во времени и в пространстве, это также необходимо учитывать в характеристике последовательностей семантического преобразования.

Образы не располагаются в пространстве, они непостоянны и текучи, в этом смысле «их нет»; с другой стороны, денотат – это sui generis чистое время, длительность, которая насыщена образами, порождает их.

Понятие представляет собою точку сопряжения пространства R со временем D, образуя постоянный признак «здесь» и «теперь» – эффект настоящего, которое остановилось.

Символы же представляют чистое пространство данной культуры, но существуют вне времени, и тем самым формально (только формально) противоположны образам.

Концепт представляет собою «чистое бытие», здесь нет ни времени, ни пространства; это вечность и четвертое измерение, недоступные эмпирическому постижению. Концепт всегда вне системы по той причине, что именно он и есть краеугольный камень этой системы, ибо основой системы может быть только принцип, который находится над системой (см.: [Лосский 1991, с. 328]). Именно поэтому концепт не имеет и формы: он сам есть внутренняя форма, заданная вне вещности внешней формы, вне слова. Характерны метафоры, в разное время использованные русскими философами для обозначения концепта или своего рода концепта: туманное нечто (Аскольдов), вневременное содержание (Франк), огненное слово (Е. Трубецкой), закругленные объемы (Шпет), принципиальное значение (Лосев) и т.п. вплоть до ментальных образов в современных исследованиях по логическому анализу языка. Предваряя дальнейшее изложение вопроса и приуготовляя к этому читателя, заметим, что синкретичный смысл невыявленной формально интуиции проще всего было бы обозначить термином, имеющим длительную традицию существования: μη ον – ‘несуществующий’ (небытие в условно-относительном смысле). Важно, что это не абсолютное отрицание бытия, а только выражение его неявленности; это не ουκ ον (ср.: [Лосский 1995, с. 206]). Меон, будучи в небытии, явлен в co-бытии, укон абсолютно невозможен.

Минимум точно установленных сознанием и определенных признаков различения увеличивает объем, т.е. предметное значение D и, создавая термин, который является пределом развития семантики слова на гиперонимическом уровне, грозит остановить дальнейшее насыщение слова смыслом. «Схвачено» сознанием то, что вышло за пределы чувственного, всегда конкретного переживания в образе, что фиксируется как момент снятия предметного значения в его развитии – обогащение содержанием путем отсылки к референту постоянно продолжается. Но только отчуждаясь от образа как от предшествующего момента развертывания смысла путем воплощения в форме, понятие и осознается как самостоятельная ценность в содержательном объеме словесного знака, ответно эксплицируя и ясные в отраженном свете понятия контуры самого образа. Понятие отрицает образ, снимая его как форму воплощения концепта, но символ, в свою очередь, отрицает понятие, и опять-таки в пользу образа, представляя его теперь как знак знака – в обличии символа. Семантический синкретизм концепта в образе оформляется, а в понятии анализируется, в символе представая уже как единство «мысли-чувства», и потому может замещать одновременно и понятие, и образ; символ – понятийный образ, или образное понятие.

Всегда заметен только пройденный путь. Идущий виден по цепочке следов, оставленных в движении. Как понятие выявляет образ в законченных его очертаниях, так символ делает внятным само понятие, а все они вместе, т.е. образ, понятие и символ, позволяют опосредованно и по различным признакам, сохраняющим исходное свое содержание, в конце концов осознать и концепт, который, согласно его собственным признакам (он не отражает ни референта, ни денотата), есть только то, чего нет, конечно, не содержательно, а в явленной форме. Только в системе соответствий ключевых признаков данной культуры, шифрованной в словесном знаке, лишь парадигматически можно воссоздать концепт, объективируя его по следу его движения в последовательном преобразовании форм – через образ, через