Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

это символы, а не понятия. За своим содержанием они скрывают чужие объемы. Их следует не различать, выделяя, а творить жизнью. Понимаем мы, чтó есть счастье, только осознавая его в образном представлении.

Искривление пути органического развития смысла в словесном знаке грозит неприятностями культуре. Так, присущее нашему времени эмоциональное навешивание словесных ярлыков есть предъявление либо денотата без референта, то есть просто образ, либо референта при отсутствии денотата, то есть символ. В пробегах мысли исчезает понятие, и становится невозможным дать определение тому, что хотел бы понять. Ведь определение понятия идет от слова, в понятии же важнее не его объем, а содержание, и тогда

«содержание понятия есть не объект, а итог определения»

[Франк 1915, с. 270].

Итог же – навязан.

42

В качестве рабочего сформулируем определение символа как содержательной формы концепта; оно давно известно и уже испытано в практической работе с текстом:

«Символ есть лингвистическое условие, необходимое для психологической процедуры формирования вербальной идеи – развернутый знак»

(В.В. Виноградов [1923, с. 196] в своем анализе исторического текста принимает это определение, данное А. Сеше). Символ не только обозначает что-то, но одновременно и выявляет обозначаемое: выявляет истину, делает ее чувственно, интеллектуально и духовно воспринимаемой. Абсолютное действительно не постигается в понятии, но оно постигается в символе, поскольку в символе сущность и явление представляют друг друга одновременно.

«Часть, равная целому, причем целое не равно части, – таково определение символа. Символ есть символизируемое, воплощение есть воплощаемое, имя есть именуемое, – хотя нельзя сказать обратно, – и символизируемое не есть символ, воплощаемое не есть воплощение, именуемое не есть имя. Не есть все это, но мы знаем, а потому и говорить можем лишь об этом, о явленном, представленном, именованном»

[Флоренский 1990, т. 2, с. 148].

Тем самым мы переходим к философским обобщениям.

«Символ есть транскрипция неведомого на языке человеческого понимания»

(Аскольдов),

хотя –

«символическое понимание мира его обесцвечивает»

(Карсавин).

Обесцвечивает по необходимости, попутно углубляя перспективу постижения и объемность содержания, потому что приближает к сущности, до времени сокрытой в тайниках формы. Образ можно описать, понятие – определить, но символ приходится толковать, он «поясним» (Аскольдов). Символ синтезирует не просто образ и понятие, но и глубже – это синтез сущности и явления, приближение к концепту через одну из его форм. Основное в символе не образная конкретность, но и не отвлеченная законченность понятия, в нем – необходимость развития и целеполагания (Лосев). И все-таки символ есть языковое явление, а потому

«только с точки зрения языка можно привести символы в порядок, согласный с воззрениями народа, а не с произволом пишущего»

(Потебня).

Это тоже верно, но

«сказать, что слова суть символы, это значит сказать, что в известном смысле они живы»

(о. Сергий Булгаков).

А коль скоро они живы, то и символичность слова

«требует вживания в именуемое, медитации над ним и, говоря предельно, мистического постижения его. Иначе созданное слово – как плева будет отвеяно временем и унесено в сторону от житницы человеческой культуры»

(Флоренский).

Так все возвращается – к культуре через символ.

«Через символизм Европа спасала себя от несерьезности, праздности, варварства, восточной мудрости…»

(Шпет).

Вот что думают русские философы, и у нас нет оснований сомневаться в справедливости их слов. Мыслители объясняют многое, в том числе и русскую ментальность. Некоторая «расплывчатость» русского сознания, какую обличают иногда как недостаток мышления и мысли, на самом деле есть привычка работать объемными символами, а не одномерными в их «строгости» понятиями. Сюда же следует отнести и нелюбовь ко всеконечной оформленности мысли: и в этом случае в центре внимания оказывается не точное по смыслу понятие, а образ. Понятие отсекает от мира реальностей вполне определенную часть в ущерб цельности и целостности, в известном смысле заменяющих в русском сознании такую категорию, как цель. Единство целого и в мышлении требует синкретичного образа. Понятие – результат чужого размышления, навязанная истина, которая подается другим как полезная с точки зрения говорящего часть информации, а это исключает творческий импульс слушающего.

43

Важно подчеркнуть неслучайность терминов, выбранных для именования последовательных этапов в процессе приращения смыслов слова. Они значимы уже по своему первосмыслу. Заметим и грамматические признаки управления: образ – чего? и символ – чего?, но понятие – чего и о чем? Концепт вообще не расширяется каким-либо вопросом, ибо именно он – и точка отсчета, и завершение процесса на новом уровне семантического развития живого в языке; он есть источник всеобщего смысла, который организуется в системе отношений множественных форм и значений.

Conceptum есть тот самый «зародыш» божественного логоса, архетип мысли, который не задан, а дан, но постоянно изменяет свои грамматические и содержательные формы, и прежде всего – образные формы.

Образ предстает как концепт, уже «врезанный» в первичную форму, получивший первую важную форму воплощения, ставший благодаря ей «явлением» и давший первое приближение к раскрытию основного его значения. Корень слова «образ» – рѣз; следовательно, образ – вырезан, высечен, т.е. оформлен. Знаменательное совпадение: именно такими словами характеризует основную единицу смысла и Мартин Хайдеггер.

Понятие – нечто «схваченное», это не conceptum, а conceptus. Слово на время становится термином, т.е. – в соответствии со значением лат. terminus – «границей», по которой проходит точность обозначения в массе расплывчатых синкретично образных признаков.

Символ, в отличие от концепта, не дан, а задан, он сам по себе референт, создающий известную иллюзию удвоения сущностей. Он формирует культурную среду с возвращением в национальные формы сознания, но обогащенные рациональностью содержания. Разрушение символов национальной культуры, уже не способных подпитывать концепты национальной ментальности, – вот опасный предел семантического развития слова. (Разбор теории символа, в частности, на основании трудов А. Ричардса, см.: [Готопф 1965, с. 33 – 62]; «герменевтика символов», различным образом мотивированных, – в книге Г. Курца [Курц 1988]: классический символ ориентирован на синекдоху, современный – на метонимию).

Как точно выразился Уолпол,

«символ должен иметь референт»

[Уолпол 1941, с. 83],

хотя это всегда другой референт, и

«большинство наших референтов суть мысли – о других референтах»

(с. 96).

Референт как идея и референт как вещь различаются, и потому у символа нет собственного денотата, предметного значения (он предстает только в отношении к предмету – к вещи). В таком случае термины