Лезвие и цветок - Тим Волков

Он замолчал, уставился в стену, и на его лице застыло такое выражение, которое Петров уже видел у безнадёжных больных — когда человек решил, что говорить бесполезно, и закрылся в себе.

Валдис покачал головой, взял Ивана Павловича за локоть.

— Пойдём, — сказал он тихо. — Сейчас от него ничего не добьёшься. Пусть посидит, остынет.

Они вышли из камеры. Валдис щёлкнул замком, кивнул дежурному:

— Глаз с него не спускать. Понял?

— Так точно, — ответил милиционер.

Они прошли в дежурку, сели за стол. Валдис закурил, выпустил дым в потолок.

— Ну, Иван Палыч, — сказал он задумчиво. — Что думаешь?

— Думаю, что он не один, — ответил доктор. — Кто-то стоит за ним. Кто-то, кто знает медицину. Кто-то, кто научил его забирать кровь, вводить её, искать людей с гетерохромией. Да ты и сам это понял.

— Понял, — вздохнул Валдис. — И кто же?

— Не знаю, — честно ответил Иван Павлович. — Но хочу это узнать.

* * *

Два следующих дня ничего не дали. Щербатый молчал как рыба и больше ни про кровь, ни про свое криминальное прошлое не говорил, замкнувшись в себе. Понимая, что терять время не имеет смысла, Иван Павлович вернулся в Москву. В квартире было тихо, только где-то в соседней комнате посапывала Лилия, и слышно было, как Анна Львовна ворочается во сне. Он разделся, не зажигая света, лёг на диван и долго смотрел в потолок, думая о Щербатом, о его больных глазах, о его страшном признании.

Утром он проснулся поздно. Анна Львовна уже ушла на работу, Галя гуляла с Лилией во дворе. На столе стояла записка: «Ваня, завтрак на плите. Я люблю тебя. Анна».

Он выпил чаю, съел кашу и почувствовал, что силы понемногу возвращаются. Мысли о Щербатом не отпускали, но он заставил себя думать о другом. О Рыбакове, например. Через несколько дней должны были быть готовы результаты анализов, и он хотел лично сообщить старику, что лечение идёт по плану. Он взял «Минерву» и покатил в Подмосковье.

Усадьба Рыбакова. Солнце уже поднялось высоко, и весенний сад был залит светом, но на душе у Петрова почему-то стало тревожно. Машина остановилась у крыльца, и он вышел, оглядываясь.

Из дома никто не вышел, никто не открыл дверь, хотя Иван Павлович позвонил предварительно и сообщил хозяину о своем прибытии. Он постучал — тихо, потом громче.

— Антон Антонович! Это я, Петров!

Дверь открылась, но не сразу. На пороге стоял Рыбаков — бледный, с запавшими глазами, но с каким-то странным, почти вызывающим выражением лица. Он опирался на трость, и доктор заметил, что руки старика дрожат.

— Иван Павлович, — сказал Рыбаков, не приглашая войти. — Вы зачем?

Петров удивился.

— Как зачем? Я же звонил… Хотел узнать, как вы себя чувствуете. Анализы скоро будут готовы, я думал обсудить лечение…

— Не надо, — перебил Рыбаков, и голос его прозвучал резко, даже грубо. — Не надо, Иван Павлович. Я больше не нуждаюсь в вашей помощи.

Петров опешил.

— Антон Антонович, что вы такое говорите? У вас же язва. Лечение нельзя бросать, это может быть опасно. Если вы перестали принимать лекарства…

— Я не перестал, — перебил Рыбаков, и в его голосе послышалось что-то странное — почти торжество. — Я нашёл другой способ. Более эффективный. Так что благодарю вас за заботу, но я справлюсь сам.

— Другой способ? — переспросил Иван Павлович. — Какой?

Рыбаков помедлил. Потом криво усмехнулся.

— Это не важно. Важно, что он работает. Мне стало лучше, Иван Павлович. Гораздо лучше. Так что не беспокойтесь.

— Но я должен знать, — настаивал Петров. — Если вы принимаете что-то, что может навредить…

— Не навредит, — жёстко отрезал Рыбаков. — Не беспокойтесь. И извините, что побеспокоил вас раньше. Это была ошибка.

Он сделал шаг назад, давая понять, что разговор окончен. Петров стоял на крыльце, глядя на старика, и не верил своим глазам. Тот самый человек, который неделю назад умолял его о помощи, привлек даже ради этого самого Семашко, сейчас смотрел на него с холодной, почти враждебной отстранённостью.

— Ну, хорошо… Как вам будет угодно, Антон Антонович, — сказал Петров тихо, — если что-то случится, вы знаете, где меня найти.

— Не случится, — ответил Рыбаков. — До свидания, Иван Павлович.

Дверь закрылась. Петров постоял на крыльце, абсолютно сбитый с толку таким странным поведением старика. Что-то было не так. Рыбаков изменился за несколько дней. И это изменение пугало его больше, чем его болезнь.

Конечно, можно было все списать на старость или на характер. Но Иван Павлович успел понять натуру Рыбакова и вряд ли мог сейчас сказать, что поведение его знакомого зависит от старческих причуд. Нет, тут что-то другое.

Он сел в машину, завёл мотор и долго сидел, глядя на закрытую дверь. В голове его вертелся один и тот же вопрос: что за «другой способ» нашёл Рыбаков? И почему он так странно себя ведёт?

— Надо будет проверить, — сказал он вслух. — Обязательно проверю.

Он выехал со двора, но всю дорогу думал о старике. О его бледном лице, о дрожащих руках, о странной уверенности в голосе. О том, что он явно что-то скрывает.

И чем больше он думал, тем тревожнее становилось на душе.

* * *

Иван Павлович уже тронулся с места, когда в зеркало заднего вида заметил, как со стороны лесной дороги, ведущей от большака, вынырнула машина. Она двигалась не спеша, будто водитель искал нужный дом. Петров притормозил, свернул на обочину за густым кустарником и заглушил мотор. Сердце его забилось быстрее — он не знал, что именно привлекло его внимание, но интуиция подсказывала: лучше остаться и посмотреть.

Машина была незнакомая. Старый «Паккард», но не тот, на котором ездили чекисты, — этот был тёмно-синим, с облупившейся краской на дверцах и пыльными стёклами. Номер, насколько мог разглядеть Петров, был московский. Из машины вышел мужчина — высокий, худощавый, в длинном тёмном пальто и шляпе с опущенными полями. Лица было не разглядеть — мешали кусты и тень от кроны старого дуба. Однако походка у незнакомца была уверенной, как у человека, который привык бывать в чужих домах.

Рыбаков уже стоял на крыльце. Он вышел навстречу гостю без трости, и Петров заметил, что старик двигается