Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

«Некоторые <…> задаются вопросом, что это за комитет, который утверждает, что избран федерацией из 300 тысяч граждан… Другие <…> предлагают вернуться к традиции прошлого и возглавить движение. После весьма оживленной, правда, без всякой свары, дискуссии переходят к голосованию: 14 сторонников Центрального комитета!». G. Pinet. Histoire de l’École polytechnique. P. 293 [3416].

[r 1а, 1]

В 1871 году Политехническая школа столкнулась с обоснованным недоверием. Раздавались голоса: «Школа уже не та, что в 1830 году!». Ibid. P. 297.

[r 1a, 2]

Два характерных отрывка из Эдуарда Фуко о дореволюционном взгляде на промышленность и рабочего (Edouard Foucaud. Paris inventeur, Physiologie de l’industrie française. Paris, 1844 [3417]): «Промышленное разумение – дитя небес: оно милует и бросает лишь тех, кого в обществе называют людьми, способными маневрировать и кого люди умственного труда называют братьями или работниками» (р. 181). В XIX веке тот, кого римляне называют вещью, Карл Великий – рабом, Франциск I – вилланом, эта троица отверженных, которая была отуплена рабством, но воссияла благодаря гению эмансипации, сегодня называется народом» (р. 220–221).

[r 1а, 3]

«Если только он не разбогатеет… или не является человеком недалекого ума… для работника покой ренты оказывается губительным. Пусть небеса будут безоблачными, пусть домик, в котором он живет, будет окружен зеленью, благоухать цветами и оживляться пением птиц – всё равно его незанятый ум остается бесчувственным к прелестям одиночества. Если вдруг до его ушей донесется резкий шум находящейся поодаль мануфактуры или монотонные переливы водяной мельницы на каком-нибудь производстве, всё его лицо вдруг загорается; он уже не слышит мелодичного пения птиц, не ощущает изысканного благоухания цветов; густой дым, что валит из высокой заводской трубы, гулкий звук, доносящийся с далекой наковальни, заставляют его дрожать от радости, напоминают ему те прекрасные денечки, когда он что-то делал своими руками, вдохновляясь своими мозгами». Ibid. P. 222–223.

[r 1а, 4]

«Среди царившего беспорядка, – пишет Волабель, – их знаменитая форма, которая всем нравилась, придавала им некий официальный вид, благодаря которому они стали самыми активными и самыми полезными проводниками власти, которая только-только устанавливалась… Когда нам предстояло отдать распоряжение, требовавшее поддержки со стороны какой-то силы, мы, как правило, поручали его чтение ученику Политехнической школы. Ученик спускался по лестнице Отель-де-Виль, еще не дойдя до последних ступеней, он обращался к толпе, которая сразу становилась внимательной, и просто произносил эти слова: „Две сотни добровольцев!“. Затем он доходил до конца лестницы и в одиночку шел через толпу. В тот же момент у стен начиналось движение, люди шли за ним – кто-то с ружьями, другие просто с саблями – сначала кто-то один, затем двое, двадцать, затем человек сто, потом четыреста, пятьсот, их всегда было вдвое больше, чем он просил». G. Pinet. Histoire de l’École polytechnique. P. 156–157 [3418]. [Две цитаты: Vaulabelle. Histoire des deux restaurations. VIII. P. 291 [3419] и письмо М. Могена в газету La Presse, Сомюр, 8 марта 1853 года.]

[r 2, 1]

Ученики Политехнической школы организуют сбор средств, чтобы помочь газете La Tribune оплатить штраф. Ibid. P. 220.

[r 2, 2]

Ламартин в «Судьбах поэзии», согласно Мишьелю: «М. де Ламартин, который собственными глазами наблюдал умственное рабство в Империи, описывает его следующим образом: „Это был всеобщий союз математических наук, направленный против мышления и поэзии. Дозволена была только цифра, она была в чести, под защитой, за нее хорошо платили. Поскольку цифра не рассуждает <…>, военный вождь этой эпохи… не хотел… других исполнителей“». Alfred Michiels. Histoire des idées littéraires en France au XIX siècle. II. P. 94 [3420].

[r 2, 3]

Пине (Pinet. Histoire de l’Ecole polytechnique. P. VIII) называет энциклопедистов «подлинными основателями» Политехнической школы.

[r 2, 4]

«Попытались, используя все средства, но так и в этом и не преуспев, привлечь Школу к делу Бурбонов». Ibid. P. 86.

[r 2, 5]

Обычаи и законы Политехнической школы, кратко изложенные в «Кодексе X». «Кодекс всецело основан на этом принципе, принятом в Школе с момента основания: „Каждое решение, принятое через голосование, обязательно к исполнению, каковы бы ни были последствия“». Ibid. P. 109–110.

[r 2, 6]

Мишле о Политехнической и Нормальной школах: «Казалось, что после этих великих испытаний наступит затишье для всех страстей человеческих; можно было думать, что больше не будет ни гордыни, ни корысти, ни зависти. Самые высокопоставленные государственные чиновники, великие ученые согласились на самые скромные должности в образовании. Лагранж и Лаплас преподавали арифметику. Полторы тысячи учеников, взрослые сформировавшиеся люди, многие из которых уже прославились… уселись на скамьи Нормальной школы и стали учиться преподавать. Они приезжали, кто как мог, среди зимы, в это голодное и скудное время… Великий гражданин Карно… стал истинным основателем Политехнической школы. Они учились так, как раньше сражались… Будучи свидетелями бесконечной серии изобретений, которыми отличались их учителя, они тоже станут изобретателями. Представьте себе такую картину: Лагранж вдруг замолкает посреди лекции, задумывается… Слушатели ожидают в тишине. Он постепенно приходит в себя и представляет им новое изобретение, оно только что родилось в его уме и обжигает слушателей. И какая катастрофа после этих славных времен!.. Прочитайте отчеты, которые делали перед Конвентом Фуркруа, Фонтан: из мужественной дерзновенности вы рухнете в старческое слабоумие». J. Michelet. Le peuple. P.: Hachette, 1846. P. 336–338 [3421].

[r 2a, 1]

«Парнасом треугольника и гипотенузы» называет Политехническую школу Поль-Эрнст де Ратье (Paul-Ernest de Rattier. Paris n’existe pas. P. 19 [3422]).

[r 2a, 2]

Будучи противником инженерного проектирования и роялистом, Ш. Ф. Вьель, безусловно, был также противником Политехнической школы. Он сетовал на упадок архитектуры как искусства, «…начиная со страшной эпохи, когда был низвергнут трон наших королей». Charles-François Viel. De la chute imminente de la science de la construction des bâtiments en France. I. P. 53 [3423]. Изучение архитектуры как искусства сложнее, чем математическое изучение проектирования: доказательством тому служат многочисленные премии, присуждаемые ученикам Политехнической школы по этому предмету. Автор презрительно отзывается о новых образовательных учреждениях, «этих новых институциях, где преподают все вместе», и пишет на той же странице: «Воздадим здесь должное правительству, которое столь отлично определило различие между математикой и архитектурой, что сохранило в Париже специальную школу для преподавания этого искусства и восстановило пансионат в Риме». Charles-François Viel. De l’impuissance des mathématiques pour assurer la solidité des bâtiments. P. 63. Вьель упирает (p. 31–32) на иррациональное в настоящем исследовании архитектуры: «Формы предсуществуют строительству и образуют по существу теорию строительного искусства». Еще в 1818 году (Charles-François Viel. De la chute imminente…) он изобличает «влияние духа века на изящные искусства вообще, в силу которого архитектура попадает в разряд промышленных искусств».

[r 2a, 3]

Со времен Наполеона I Политехническая школа постоянно подвергалась нападкам за слишком обширную для практического образования теоретическую базу. В 1855 году это привело к предложениям о ее реформировании, против которых Араго выступил со всей решительностью. При этом он также отверг утверждение, что школа является рассадником революционного духа: «Мне рассказали об упреках в адрес политехнического образования, согласно которым изучение, например, математики, дифференциального исчисления и интегрального исчисления приводит к тому, что ученики превращаются в самых злобных социалистов… Как только распространитель подобных утверждений не видит, что с равным успехом он мог бы причислить к самым яростным социалистам-демагогам всех на свете Гюйгенсов, Ньютонов, Эйлеров, Лагранжей, Лапласов? Как только не стыдно утверждать такие вещи!». Arago.