Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

на Ваш дружеский вопрос о «Пассажах». В течение двух недель я снова так близко подступился к этой работе – не написав фактически ни строчки, – что у меня перехватывает дыхание, как только я берусь сообщать о ней. Более чем вероятно, что, если она удастся, «Улица с односторонним движением» только в ней и раскроет свою намеченную форму.

Вальтер Беньямин – Гершому Шолему

Берлин, 11.III.1928

С тех пор как я писал Тебе в последний раз, я лично познакомился с ним [Гофмансталем]. Он недолго был в Берлине, мы виделись дважды, второй раз здесь, у меня. По соображениям, не имеющим ничего общего с практическими целями, которые мы сейчас обсуждаем, я с самого начала решил сказать Гофмансталю несколько слов о своем отношении к еврейству и, соответственно, затронуть вопрос об иврите. И не только в этой части беседы оказалось, что он удивительно быстро и с подлинным участием вник в мои замыслы. (Еще сильнее я был поражен, когда начал говорить о своей работе «Парижские пассажи» – попытке, которая может оказаться более масштабной, чем я думал, и которой робко задает тон «Лавка почтовых марок» из «Улицы с односторонним движением» [3444].) <…> При встрече также – о его крайне интересных планах, которыми он со мной поделился, когда мы обсуждали мою работу о пассажах.

Вальтер Беньямин – Гуго фон Гофмансталю

Берлин, 17.III.1928

То, что Вы сказали мне, когда были здесь, удостоверив и уточнив свои собственные соображения относительно проекта «Парижские пассажи», неизменно занимает мои мысли и вместе с тем всё более проясняет, как должны быть расставлены акценты. В данный момент я тружусь над самым скромным из того, что до сих пор пытались сделать в плане философского изображения и познания моды: что на самом деле представляет она собой, с этой ее естественной и совершенно иррациональной временной шкалой, отмеряющей ход истории [3445].

Вальтер Беньямин – Альфреду Кону [3446]

Берлин, 27.III.1928

Жаль, что Ты не здесь: я пишу это аккурат на исходе дня, когда мне в очередной раз удалось заглянуть имперской столице Берлину в пасть. Произошло это так: вечером Краус читал «Парижскую жизнь», четвертую и последнюю лекцию своего цикла об Оффенбахе. Это была первая его лекция об оперетте, которую мне довелось услышать, и мне тем меньше хочется писать Тебе о впечатлении, которое она на меня произвела, чем сильнее она сейчас привела в движение целую массу идей – Ты знаешь, из какой области, – так что мне трудно уследить за своими мыслями.

Вальтер Беньямин – Зигфриду Кракауэру

Берлин, 18.IV.1928

Хочу здесь прежде всего faire part [3447] свой новый адрес. В доме нашем ведутся строительные работы, так что я сбежал в тишину и покой Тиргартена, где теперь живу – фактически, а не метафорически, как раньше, – на лоне природы. Ибо комната моя, пусть и скромная в некотором отношении, выходит двумя высокими окнами на самую середину лесного участка, который, вот уже 80 лет неподвластный каким-либо переменам, обступает театр Кролль-оперы. Меня утешает та мысль, что в Кролль-парке берлинцы любовались диорамой и, помимо некоторых беспокоящих полуденных звуков по воскресеньям – когда, как колокола легендарной Винеты [3448], начинают играть давно исчезнувшие военные оркестры, – я впускаю в свою комнату сплетенные в деревенский букет мелодии гвардейских полков. В этих-то обстоятельствах изо дня в день меня занимают, появляясь на моем столе (на стройке… сказал бы я лучше [3449]), «Пассажи», но я не могу не обращаться с ними иначе, как крайне бережно. Почему я не решаюсь отправиться в Париж в этом году, в точности даже не знаю.

Вальтер Беньямин – Максу Рихнеру [3450]

Берлин, 22.IV.1928

Для меня очевидно, что – если Вы согласитесь – первый объемистый фрагмент своей работы, который я готов отдать в печать, должен выйти в Neue Schweizer Rundschau. Я имею в виду части эссе под названием «Парижские пассажи», над которым я работаю уже несколько месяцев и которое должно быть завершено до моего предстоящего возвращения в Париж.

Вальтер Беньямин – Гершому Шолему

Берлин, 23.IV.1928

В начале июня я буду в Париже. <…>

Не премину сообщить, quant à moi [3451], что я всё еще работаю над «Парижскими пассажами». Вероятно, я уже рассказывал или писал Тебе, как медленно и с каким сопротивлением этот труд обретает очертания. Но как только я им овладею, старая, в некоторой мере бунтарская, наполовину апокрифическая область моих мыслей действительно будет покорена, заселена, подчинена контролю. Многого еще не хватает, но я точно знаю, чего именно. Так или иначе, в Париже я с этим окончательно разберусь. И тогда я действительно проверю на практике, насколько «конкретным» можно быть, выстраивая историко-философские связи. Не сказать, чтобы я облегчил себе этим задачу.

Вальтер Беньямин – Гуго фон Гофмансталю

Берлин, 5.V.1928

Я работаю по-прежнему и почти исключительно над «Парижскими пассажами». Чего я, собственно, хочу, мне предельно ясно, но особый риск связан здесь с желанием явить удачное единство теоретического созерцания и мыслительной арматуры. Приходится не только обращаться к пережитому опыту, но и поверять в неожиданном свете некоторые решающие открытия исторического сознания; если можно так выразиться, путь вашего «воспитанника пастора» через века представляется мне пассажем [3452].

Вальтер Беньямин – Гершому Шолему

Берлин, 24.V.1928

Из письма [Иуде Леону] Магнесу [3453] ты знаешь, что с Парижем всё еще не складывается, и когда, и сложится ли вообще в этом году, я сам не знаю. Ибо мне тяжело расставаться с Берлином. Во-первых, моя комната – новая, потому что временно я живу не в Груневальде, а в самой глубине Тиргартена – на Ин-ден-Цельтен [3454] – в комнате, где в оба окна ко мне заглядывают одни лишь деревья. Это замечательно, и – в десяти минутах ходьбы от Государственной библиотеки, другой точки эллипса, который удерживает меня здесь. Работа о парижских пассажах обретает всё более загадочный, навязчивый облик и завывает по ночам, как звереныш, если я не напою его днем из самых отдаленных источников. Бог весть что он натворит, если однажды я выпущу его на свободу. Но об этом еще рано думать, и хотя я не отрываясь смотрю на коробку, в которой он орудует, я почти никому не позволяю заглянуть внутрь.

В конце концов работа эта поглотила меня без остатка. <…>

Поездку в Палестину я твердо запланировал на осень. Надеюсь, что до этого мне удастся прояснить с Магнесом финансовую сторону моего курса обучения. Сердечно благодарю за приглашение и буду, конечно, очень рад остановиться у вас на несколько недель, если вы сможете это устроить.

На самом деле, занимаясь текущей работой, я надеюсь на время приостановить собственное творчество, чтобы сосредоточиться только на учебе. Надеюсь, мне удастся компенсировать авансом, который Ровольт не мешкая выдал мне за планируемые книги о Кафке, Прусте и т. д., работу над «Пассажами». Кстати, по ходу этой работы я на свой лад столкнулся с Максом Бродом, который предстал передо мной автором небольшой книжки 1913 года под названием «О красоте уродливых картин» [3455]. Поразительно, что пятнадцать лет назад он впервые тронул те клавиши, для которых я сейчас пытаюсь написать фугу.

Вальтер Беньямин – Гершому Шолему

Берлин, 1.VIII.1928

Мое путешествие в Палестину вкупе со строгим соблюдением учебного расписания, предписанного Вашим Гиеросолимитанским превосходительством, – дело решенное. <…>

Прежде всего, дата моего прибытия. Ее придется сдвинуть примерно на середину декабря. Это зависит, во-первых, от того, смогу ли я себе позволить завершить работу о пассажах до отъезда из Европы. Во-вторых, от того, увижусь ли я осенью с русской подругой [3456] в Берлине. Оба вопроса пока не решены. В отношении первого всё прояснится через несколько недель в Париже. Собственно, я хочу поехать во Францию примерно через десять-двадцать дней и сначала провести две недели, путешествуя по Лимузену – Лиможу, Пуатье и т. д., а затем отправиться в Париж. Там, вероятно, я займусь изучением иврита.