Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

мне теперь есть что серьезно предъявить к своему номеру: он выходит во внутренний двор и тем самым лишает меня необычных преимуществ, которыми обладает отель благодаря расположению в центре беспорядков [3479]. Этот угол бульвара Сен-Жермен (на пересечении с улицей Дю Фур) в самом деле оказался стратегически особенно важным. Впрочем, я не верю, что нынешние волнения приведут к чему-то серьезному: но следить за ними чрезвычайно интересно. Поскольку я всё еще изучаю замечательную «Историю Парижа» [3480], я неплохо ориентируюсь в традиции этих сражений и беспорядков.

Les extrêmes se touchent [3481]: то, что удавалось мне лишь в беззаботные времена – заниматься работой о пассажах, – теперь становится возможным в положении самом уязвимом. Работа об Османе, о которой я Тебе писал, обновляет и расширяет коллекцию уже имеющихся у меня записок. Дело дошло до того, что мои запасы бумаги, предназначавшиеся для этой цели, полностью израсходованы. Прилагаю с сегодняшним письмом лист бумаги МК Papier – это сложенный вдвое вариант большой пачки почтовой бумаги – и был бы Тебе крайне признателен, если бы Ты смогла прислать мне такую пачку, того же цвета и качества.

Вальтер Беньямин – Гретель Адорно

Париж (без даты) [конец февраля 1934]

Тем временем становится всё тяжелее. До сих пор хватало на самое необходимое – теперь не хватает. Последние две недели – после того как комната в очередной раз оплачена, – были чередой разочарований. От Monde до сих пор никаких известий о дате платежа, который, впрочем, не поступит раньше 1 апреля. Журнал Хааса [3482] получен, но, конечно, я совершенно не могу рассчитывать на то, что мне будет выплачен гонорар за мои статьи.

Но не буду продолжать. Без Тебя я встретил бы следующие недели лишь с отчаянием или апатией. И в том и в другом расположении духа я давно не дилетант. Но смею ли я держаться за Тебя? В моем положении у меня вряд ли хватит сил задать этот вопрос. Я не встаю с кровати уже несколько дней – просто чтобы ни в чем не нуждаться и никого не видеть, и по мере сил работаю.

Подумай, чем Ты могла бы мне посодействовать. Мне нужна 1000 фр., чтобы уладить неотложные дела и пережить март. В апреле есть шанс получить деньги из Женевы [3483]. Но пока я не вижу никакого выхода.

Я хотел бы написать Тебе что-то сверх сказанного. Но опасаюсь, что такое письмо истощает получателя не больше, чем пишущего [Примечание: Я хотел сказать: не меньше, конечно. (Какая описка!)]. Да и что можно добавить такого, что не было бы уже брошено зерном между его строк, словно в борозды?

Так что спасибо еще раз за присланную сегодня бумагу. Работа о пассажах сейчас – tertius gaudens [3484] между мной и судьбой.

Вальтер Беньямин – Гретель Адорно

Париж, 3.III.1934

Наконец-то впереди у меня снова несколько более легких дней и недель. И я благодарен Тебе за это. Но благодарность – особенно на таком расстоянии – слабое выражение. Как долго еще нам придется полагаться на него? – Ситуация, из которой Ты помогла мне выбраться, была ужасной. Судя по Твоей помощи, Ты всё поняла и пожелала избавить меня от излишних подробностей.

Новую инициативу, которую я обрел благодаря Тебе и Тедди [3485], я теперь применяю в двух направлениях. Об одном из них – работе о пассажах, которая теперь снова всерьез меня захватила, – подробнее в другой раз.

Вальтер Беньямин – Гершому Шолему

Париж, 3.III.1934

Между мной и судьбой сейчас работа о пассажах – tertius gaudens. В последнее время я не только значительно продвинулся в исследованиях, но и – впервые за долгое время – смог составить представление о том, каким образом их использовать. Понятно, что это представление сильно отличается от первого, исходного.

Вальтер Беньямин – Теодору Адорно

Париж, 9.III.1934

Если Вы приедете, одной из моих самых серьезных задач будет раскрыть Вам некоторые стороны Национальной библиотеки, которые никого так не заинтересуют, как Вас. Действительно, в ней находится один из самых замечательных библиотечных залов в мире, и работается в нем как среди оперных декораций. Остается лишь сожалеть, что в шесть часов она уже закрыта, это сооружение родом из тех времен, когда театры в шесть только открывались. Жизнь снова вернулась в «Пассажи», и эту слабую искру – что была не живее меня самого – раздули Вы. С тех пор как я снова начал выходить из дому, я фактически целый день провожу в читальном зале и наконец-то чувствую себя почти как дома даже в условиях изощренных правил.

Одним из моих самых интересных открытий здесь, как ни странно, стала немецкая книга, которая, возможно, Вам еще не попадалась, но которую Вы непременно найдете в местной библиотеке: четырехтомная история французских рабочих ассоциаций, написанная Энглендером [3486].

Теодор Адорно – Вальтеру Беньямину

Берлин, 13.III.1934

Большое спасибо за Ваше письмо, которое мне переслали – я останусь здесь на Пасху, затем поеду на неделю во Франкфурт, а потом в Англию, где, похоже, для меня постепенно выкристаллизовывается возможность поступления в университет [3487]. – Я очень рад, что моя инициатива увенчалась определенным успехом. Ради ее дальнейшего продвижения я хотел бы спросить Вас о разном: прежде всего о том, обладает ли то, что удалось сделать до сих пор, таким масштабом, который, если удастся придать ему некоторую регулярность, станет основой, или Вы считаете приемлемым, чтобы я оказывал дальнейшее давление на тех же людей; последнее, если речь идет о слишком скромном достижении, конечно, уместно и необходимо, но в противном случае может лишь навредить – Вы поймете, что я хотел бы прояснить это в Ваших интересах и в интересах процедуры, которой следует придерживаться. Затем, как Вы относитесь к моему предложению предпослать посвящение работе о пассажах? В данном случае речь идет о том, чтобы заинтересовать (живущего в Париже) брата дамы, которая в этот раз принимала основное участие в деле [3488]. Он трудный и непростой для Вас человек (так же, как и для меня: несостоявшийся интеллектуал, ставший коммерсантом и в своих практических успехах и последствиях оных любящий выместить свой ресентимент на том, что упустил в других местах), но, если суметь верно понять его, необычайно великодушный и в трудной ситуации такой друг, каких мало, способный порадеть о Вашей судьбе отнюдь не раз. Сейчас его нет в Париже, но он написал мне, что скоро вернется, и у меня есть основания полагать, что это был бы относительно благоприятный момент для его вовлечения. Поэтому, как раз по указанным выше причинам, подобное посвящение было бы чрезвычайно уместным, конечно, только если он действительно сделает что-то стоящее – по крайней мере, поймите именно так мою настойчивость в этом вопросе. Пожалуйста, ответьте мне срочно.

Кстати, вот что еще удалось: я привлек племянника упомянутой дамы, который остановился здесь и, хотя сам небогат, имеет всевозможные связи и прилагает большие усилия. Он попросил своего парижского знакомого, некоего господина Шварца (его фирма носит имя Мартен), который хочет что-то предпринять для Вас и несколько раз тщетно, не знаю, по телефону ли или лично, пытался связаться с Вами в отеле. Этот Шварц – активный и дальновидный человек. Если Вы весь день работаете в Национальной библиотеке, было бы желательно уделить ему время в отеле, когда он сможет с Вами поговорить, и проследить, чтобы в отеле его не проглядели. Мой друг ожидает каких-то практических результатов от этой встречи. <…>

Как я рад Вашему возвращению к пассажам, мне, сыгравшему роль более конструктивного Катона, уверять Вас не нужно. Я и сам много писал. <…>

Я еще не вполне представляю себе, как сложится лондонская поездка, но твердо надеюсь, что обратный путь приведет меня в Париж, если только мне не придется задержаться там в начале семестра и читать лекции (например, с [Эрнстом] Кассирером в Оксфорде), – перспектива, впрочем, выглядит слишком радужной, чтобы всерьез ее опасаться. В любом случае, я скоро везде побываю, не льстя себя надеждой, что там меня ждут