Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

сложится следующий. Если мне придется браться за работу о Фуксе прямо сейчас – а я, по правде сказать, еще даже не начинал, – это, конечно, будет для меня вдвойне возмутительно. Но, с другой стороны, было бы неслыханной удачей, на которую не могу и рассчитывать, если Институт проявит материальный интерес к этой парижской книге.

Чего бы я хотел, так это поработать в библиотеке еще несколько месяцев и, более или менее завершив свои исследования, в октябре или ноябре отправиться в Иерусалим. Но даже если есть некоторые обстоятельства, которые оставляют в мировых событиях меньший след, чем мои желания, давай вместе удержим их вторую половину. Быть может, мне удастся-таки с помощью нескольких кунштюков собрать в срок деньги на поездку.

Я с нетерпением буду ждать книг, о которых Ты мне писал; прежде всего, твоей книжки о Зоаре [3509]. Боюсь, что для Блоха это будет слишком поздно, как и для моей книги, если она вообще когда-нибудь будет написана – и напечатана.

Вальтер Беньямин – Бертольту Брехту

Париж, 20.V.1935

Я даже не имею представления, что у меня выйдет с Данией в этом году. Для начала я хотел бы узнать о Ваших планах. Будете ли Вы летом в Свендборге? – Но тут примешивается и другое: после первых нескольких недель в Париже я заключил, что моя книга – та большая, о которой я вам как-то рассказывал, – сколь бы далека она ни была от финального оформления, гораздо ближе к нему, чем мне думалось. И я написал к ней подробное Exposé. Поэтому мне необходимо справиться о ряде вещей, а добыть эту информацию я могу только в Национальной библиотеке. Поэтому я должен любой ценой – а это чертовски трудно – пробовать удержаться в Париже. В любом случае, напишите мне, пожалуйста, о своих планах на конец июля, если таковые у Вас уже имеются.

Вальтер Беньямин – Вернеру Крафту

Париж, 25.V.1935

Хочу поблагодарить Вас за несколько писем, и не только за письма.

Я был тронут тем, что несколько моих намеков настолько прояснили для Вас мою ситуацию, что Вы обратили к ней свои мысли несмотря на все свои собственные трудности.

В настоящий момент я не знаю наверняка, доходили ли до Вас случайные намеки, разумеется, самого неясного свойства, что в течение многих лет я исподволь занимался работой, которая соединяет в рамках очерченного предмета воззрения и проблемы, которые разбросаны по всем моим сочинениям. Может статься, я никогда не упоминал об этой работе. Массив исследований, лежащий в ее основе, чрезвычайно обширен. Однако не это было причиной, которая сдерживала ее продуктивное продвижение многие годы. И не только экономические трудности. Они, напротив, подсказали мне ту технику, которая позволила мне поддерживать жизнь в этом произведении на протяжении самого продолжительного времени.

Сатурнический темп [3510] этого труда имел своей глубочайшей причиной процесс полнейшего переворота, который должна была претерпеть масса мыслей и образов, берущая начало в давно минувшей эпохе моего откровенно метафизического, даже теологического мышления, чтобы со всей силой напитать мое нынешнее состояние духа. Этот процесс проходил подспудно; я сам так мало знал о нем, что был необычайно поражен, когда – по внешнему толчку – план работы был написан мной намедни за несколько дней. Подчеркну здесь, что о существовании этой работы знает Шолем, но больше в Палестине никто, и я просил бы Вас не распространяться об этом замысле. Если я зимой попаду в Палестину, что вполне вероятно, Вы узнаете обо всем этом больше. Пока же я могу дать Вам только название, из которого Вы сможете заключить, насколько далеко отстоит эта нынешняя тема, диктаторски завладевшая всеми моими мыслями, от классической трагедии Франции. Оно звучит «Париж, столица XIX столетия».

Как бы далеко ни продвинулись мои исследования или продвинутся когда-то, собственно рукопись работы можно будет окончить только в Париже. Тут-то и кроются экономические затруднения: я не знаю, как долго буду в состоянии финансировать свое пребывание в Париже. Любая эпизодическая и случайная работа была бы кстати. Но с этим намерением ни Вы, ни я, как кажется, не можем обратиться к [Шарлю] Дю Бо [3511] за советом. И уж тем более я не cмог бы растолковать ему сам проект упомянутой работы. Проект этот бесконечно далек – не на небе, на земле – от его духовного мира. Это, однако, не меняет того обстоятельства, что Ваши сведения о его нынешнем местонахождении и, в свою очередь, Ваша готовность поставить его в известность о моем были бы для меня крайне важны. Полезных или даже просто приятных контактов с французами становится всё меньше и меньше.

Гретель Адорно – Вальтеру Беньямину

Берлин, 28.V.1935

А теперь к тому, что волнует меня сильнее всего: к работе о пассажах. Я вспоминаю наш сентябрьский разговор в Дании, и меня очень беспокоит, что я ничего не знаю о том, какой из своих планов Ты сейчас собираешься осуществить. Меня удивило, что Фриц [Поллок] заинтересовался заметками [о пассажах]; Ты ведь подумываешь об их публикации в журнале? На самом деле я вижу в этом огромную опасность: рамки довольно узки, и Ты ни за что не сможешь написать то, чего Твои настоящие друзья ждали годами, – большой философский труд, который существует только ради него самого, не идет ни на какие уступки и должен вознаградить Тебя своей значительностью за многое и многое из пережитого Тобой в последние несколько лет. Детлеф, спасать нужно не только Тебя, но и эту работу. Всё, что может поставить работу под угрозу, следует с опаской держать от Тебя подальше, а всё, что может ей помочь, оплачивать по самой высокой ставке. Тебе редко доводилось видеть меня так горячо радеющей за какое-либо дело, из чего Ты яснее всего должен понять, чего я ожидаю от этих «Пассажей». – Надеюсь, Ты не в обиде за мой экстаз. Я с тоской и тревогой жду от Тебя новостей, пожалуйста, напиши мне об Exposé. – У меня так много времени. Если бы только я могла составить Тебе изредка компанию в Твои одинокие часы и послушать о Твоих записках!

Вальтер Беньямин – Теодору Адорно

Париж, 31.V.1935

Если эти строки немного заставили себя ждать, то, в сочетании с приложенным к ним текстом, они предоставят Вам наиболее полное разъяснение моей работы, моего внутреннего и внешнего положения.

Прежде чем вкратце остановиться на содержании Exposé, коснусь роли, которую это введение играет в моих отношениях с Институтом. Скажу о ней быстро. Ибо пока что она ограничивается тем обстоятельством, что толчком к его составлению послужил разговор с Поллоком в конце апреля. То, что этот толчок был внешним и рассредоточенным, само собой разумеется. Но именно по этой причине ему удалось вызвать в огромном массиве, столько лет тщательно оберегаемом от любого вмешательства извне, то потрясение, которое делает возможной кристаллизацию. Я особо подчеркиваю, что этим обстоятельством, законным и плодотворным для всей экономики этой работы, значение внешних и разнородных факторов исчерпывается. И подчеркнуть это меня побуждает озабоченность, исходящая от Вашего письма, которая мне понятна и выражает самое теплое дружеское участие, представляясь даже – после столь длительного перерыва в нашем растянувшемся на долгие годы общении – неизбежной. Сегодня утром эта озабоченность нашла верный отклик в письме, которое пришло мне от Фелицитас. Она пишет:

«Меня удивило, что Фриц [Поллок] заинтересовался заметками [о пассажах]; Ты ведь подумываешь об их публикации в журнале? На самом деле я вижу в этом огромную опасность: рамки довольно узки, и Ты ни за что не сможешь написать то, чего Твои настоящие друзья ждали годами – большой философский труд, который существует только ради него самого, не идет ни на какие уступки и должен вознаградить Тебя своей значительностью за многое и многое из пережитого Тобой в последние несколько лет».

Я знаю, что это – язык самой настоящей дружбы, в неменьшей мере чем язык, приведший Вас к формулировке, что Вы сочтете подлинным бедствием, если Брехт окажет влияние на эту работу. Позвольте мне добавить следующее:

Если я когда-либо и применял свой грасиановский [3512] девиз «Стремись во всем привлечь время на свою сторону», то, думаю, таким образом, каким поступил с этой работой.