Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

У ее истоков – «Парижский крестьянин» Арагона, в котором я никогда не мог осилить ночью в постели больше двух-трех страниц, ибо сердцебиение так учащалось, что мне приходилось откладывать книгу. Какое предостережение! Какое предупреждение о том, что между мной и таким чтением должны пройти годы и годы. И всё же первые наброски к «Пассажам» возникли именно в то время. – Затем наступили берлинские годы, когда моя дружба с Хесселем, в лучшей ее части, подпитывалась непрестанными разговорами о проекте пассажей. Именно тогда появился подзаголовок, который сегодня уже утратил силу, – «Диалектическая феерия». Этот подзаголовок намекает на рапсодический характер изложения, которое мысленно представлялось мне тогда и реликты которого – как я осознаю сегодня – мало что гарантировали в плане формы и языка. Но эта эпоха была также эпохой беззаботно архаичного, натуралистического философствования. Именно беседы с Вами во Франкфурте, и особенно – «историческая» в швейцарских домиках, а затем, безусловно, историческая беседа за столом с Вами, Асей, Фелицитас, Хоркхаймером, привели к концу этой эпохи. Рапсодическая наивность ушла. Эта романтическая форма была преодолена в ходе ускоренного развития, но ни тогда, ни долгие годы спустя я не имел понятия о какой-либо другой. Более того, именно в эти годы начались внешние трудности, из-за которых мне казалось почти провиденциальным то, что трудности внутренние заранее подсказали мне выжидательный, затянутый метод работы. Затем последовала встреча с Брехтом, перевернувшая меня и заострившая все апории, которые я не разрешил до сих пор. То, что из этой недавней эпохи могло обрести значение для работы – а значения было немало, – не могло, однако, окончательно оформиться, пока границы этого значения не были мной четко установлены, поэтому «директивы» с этой стороны в том числе полностью остались без внимания.

Всё, что я здесь набрасываю, именно для Вас предстанет со всей ясностью в Exposé, которому я сейчас предпошлю несколько слов. Введение, которое ни в одном пункте не опровергает моих концепций, конечно, еще не является их полным эквивалентом. Как в книге о барокко вслед за отдельным изложением теоретико-познавательных оснований следовала их разработка в материале, так будет и здесь. Однако я не готов поручиться, что и на этот раз оно явится в виде специальной главы – в конце ли, в начале. Этот вопрос остается открытым. Но на сами эти основания Exposé содержит решающие указания, которые меньше всего ускользнут от Вас и в которых Вы узнаете мотивы, затронутые в Вашем последнем письме. Более того: гораздо отчетливее, чем на любом предыдущем этапе замысла (более того, неожиданно для меня), проступают аналогии этой книги с книгой о барокко. Позвольте мне видеть в этом обстоятельстве особенно значимое подтверждение того процесса переплавки, который привел весь массив мыслей, первоначально движимый метафизикой, к агрегатному состоянию, в котором мир диалектических образов защищен от любых возражений, выдвигаемых метафизикой.

На этой стадии (и, надо признать, впервые на этой стадии) я могу хладнокровно ожидать всего, что может быть мобилизовано против метода моей работы с позиций ортодоксального марксизма. Напротив, я считаю, что в марксистской дискуссии у меня с ней прочное положение à la longue, хотя бы потому, что решающий вопрос об историческом образе впервые рассматривается здесь во всей его полноте. Поскольку философия работы не привязана ни к терминологии, ни к месту, я считаю, что это Exposé есть тот самый «большой философский труд», о котором говорит Фелицитас, даже если такое обозначение не является для меня наиболее подходящим. Как Вы знаете, я занимаюсь в первую очередь «праисторией XIX столетия».

В этой работе я вижу подлинную, если не единственную причину не терять мужества в борьбе за существование. Я могу написать ее – как это мне совершенно ясно сегодня и независимо от огромной массы подготовительной работы, требующейся для ее обоснования, – от первого до последнего слова только в Париже. Разумеется, сначала на немецком. Мой минимальный расход в Париже – 1000 франков в месяц; столько Поллок выплатил мне в мае, и столько же я должен получить в июне. Но столько же мне нужно на первое время, чтобы иметь возможность продолжить работу. Трудностей и так хватает; сильные приступы мигрени достаточно часто напоминают мне о шаткости моего существования. Готов ли Институт проявить интерес к этой работе, и под каким названием, может ли этот интерес быть оправдан интересом к другим работам, – всё это, возможно, Вам удастся выяснить в беседе с Поллоком раньше, чем мне. Я готов ко всякой работе; но работа любой важности, если я намерен ее продолжить, особенно та, что касается Фукса, потребовала бы от меня отложить «Пассажи». (Работы над «Новым временем» [3513] [так и не написанной] я бы сейчас не хотел касаться. Об этом как-нибудь при случае.)

Я так слабо надеялся, что работа «в том виде, в каком она задумана», может быть опубликована Институтом, что в апреле устно заверил Поллока в обратном. Однако это еще вопрос, насколько новые и принципиально значимые социологические перспективы, обеспечивающие надежную рамку для интерпретативных искажений, могут оправдать участие Института в этой работе, которая без него никоим образом не стала бы реальностью. Ведь дистанция, которая вырастает на данном этапе между проектом и воплощением, вероятно, будет связана с серьезными опасностями для любого последующего представления работы. С другой стороны, черновой вариант давно уже не содержит по ходу всего текста основополагающих для него философских определений, но он содержит их в решающих для меня местах. Если вы, в частности, пропустите некоторые ключевые слова – «плюш», «скука», определение «фантасмагорий», – то это как раз те мотивы, которым я должен был лишь отвести некоторое место; их разработка, которая у меня продвинулась местами довольно далеко, не планировалась в этом Exposé. Это объясняется не столько внешней, сколько внутренней целесообразностью: приходилось пронизывать старые, закрепленные мной элементы новыми, накопленными за эти годы.

Набросок, который Вы получите, я прошу Вас никому не показывать и прислать его мне обратно как можно скорее. Он предназначен только для моего собственного исследования. Другой, который будет завершен в ближайшее время, и в нескольких экземплярах, будет отправлен Вам позже.

В этом году Сан-Ремо, вероятно, нельзя будет брать в расчет как место нашей встречи. Не могли бы Вы попробовать добраться из Оксфорда в Берлин через Париж? Пожалуйста, обдумайте это тщательно!

Теодор Адорно – Вальтеру Беньямину

Оксфорд, 5.VI. 1935

Недавнее прошлое всегда представляется так, словно оно было уничтожено чередой катастроф. <…> [3514]

Законы рынка на заре зрелого капитализма как модерна в строгом смысле слова [3515]. <…>

Теория превращения города в деревню: она была <…> главным тезисом моей неоконченной работы о Мопассане. <…> Речь там шла о городе как об охотничьем угодье, вообще понятие охотника играло большую роль (например, к теории униформы: все охотники выглядят одинаково) [3516].

Теодор Адорно – Вальтеру Беньямину

Оксфорд, 8.VI. 1935

Это еще не письмо о Вашем Exposé, которое слишком важно, чтобы я мог позволить себе импровизированный ответ; но мне есть о чем сообщить.

У меня было письмо от Эльзы Херцбергер из Цюриха (отель Baur au Lac). <…> Поэтому я смог написать ей немедленно и без всяких околичностей. Я воспользовался возможностью, чтобы самым срочным и серьезным образом просить ее финансово обеспечить завершение «Пассажей» – более того, я оказал на нее моральное давление. И, при всем моем пессимизме в иных случаях, на этот раз я не оставляю надежды. <…>

Я написал Эльзе, что если она всерьез заинтересуется, Вы предоставите в ее распоряжение Exposé (я, конечно, имел в виду новую, готовящуюся его редакцию). Полагаю, Вы согласитесь с этим. С психологической точки зрения это было бы весьма разумно, учитывая нарциссизм Эльзы. Но дождемся Вашего ответа. В любом случае, пожалуйста, сообщите мне Ваш телеграфный адрес и номер телефона.

Далее, Поллок сообщил мне, что больше не приедет в Лондон; полагаю, он уже на пути в Америку. Это отменяет мои планы, связанные с ним (один из них состоял в том, чтобы уговорить его пригласить Вас на нашу совместную встречу в Лондоне). Недолго думая, я сразу же