Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

изначального состояния как истину: таким образом, расколдовывание диалектического образа ведет прямиком к непрерывному мифическому мышлению и, как там у Юнга, так здесь у Клагеса представляется опасностью. Однако нигде Ваш набросок не привлекает больше вспомогательных средств, чем именно в этом месте. Речь идет о центральном месте учения о коллекционере, который избавляет вещи от проклятия быть полезными; сюда же, если я правильно понимаю, примыкает и Осман, чье классовое сознание, как раз благодаря окончательному оформлению товарного характера в гегелевском самосознании, освящает подрыв фантасмагории. Понимание товара как диалектического образа означает также понимание мотива его гибели и «снятия» [Aufhebung], а не простого регресса к более старому. С одной стороны, товар – нечто отчужденное, в чем отмирает потребительная стоимость, а с другой – нечто выжившее, что, отчуждаясь, выдерживает испытание непосредственностью. В товарах, а не в людях мы обретаем обещание бессмертия, и фетиш для девятнадцатого века – развивая справедливо подчеркнутую Вами связь с книгой о барокко, – есть вероломно последний образ, сопоставимый разве что с черепом. Здесь, как мне кажется, кроется решающая познавательная черта Кафки, особенно Одрадека как товара, выжившего по ту сторону всякой пользы: в этой сказке, вероятно, сюрреализм находит свой конец, как трауершпиль – в «Гамлете». Однако изнутри общества это означает, что простого понятия потребительной стоимости отнюдь не достаточно для критики товарного характера, оно лишь отсылает нас в прошлое, к стадии до разделения труда. Это всегда было моим существенным возражением Берту [Брехту], и поэтому его «коллектив», как и его собственное понятие функции, всегда были для меня сомнительными, являясь как раз «регрессом» в чистом виде. Может быть, из этого моего соображения, предметное содержание которого касается именно тех категорий, которые в Exposé могут быть созвучными идеям Берта, Вы поймете, что мое противодействие этому не является отчаянной попыткой спасти автономное искусство или чем-то подобным, а глубочайшим образом связано с теми мотивами нашей философской дружбы, которые видятся мне изначальными. Если бы я мог согнуть дугу своей критики одним смелым движением, то она должна была бы, а как иначе, сомкнуться на крайностях. Реституция теологии, или, скорее, радикализация диалектики до теологического пылающего ядра, должна была бы в то же время означать крайнее обострение общественно-диалектического, более того, экономического мотива. Более того, это должно быть воспринято исторически. Товарный характер, с п е ц и ф и ч н ы й для девятнадцатого века, т. е. промышленное товарное производство, должен быть разработан гораздо четче, поскольку товарный характер и отчуждение существуют с самого начала капитализма, т. е. с эпохи мануфактуры, а именно с эпохи барокко – так же как, с другой стороны, «единство» модерна с тех пор заключается именно в товарном характере. Только точное определение промышленной товарной формы как исторически резко отличающейся от более древних форм могло бы полностью раскрыть «праисторию» и онтологию девятнадцатого века; все указания на товарную форму «как таковую» придают этой праистории некий метафорический характер, который недопустим в данном случае. Предположу, что если Вы полностью отдадитесь своему методу, этой безоглядной работе с материалом, то непременно достигнете наибольших результатов в интерпретации. Если, с другой стороны, моя критика движется в некой теоретической сфере абстракции, это, безусловно, необходимость, но я знаю, что вы не будете рассматривать эту необходимость как «мировоззренческую» и тем самым устраните мои оговорки.

Тем не менее позвольте мне сделать еще несколько более конкретных замечаний, которые, разумеется, могут что-либо значить лишь на этом теоретическом фоне. Относительно названия: я хотел бы предложить «Париж. Столица XIX столетия»; не «Париж – столица…» – если только вместе с адом не воскреснет и название «Пассажей». Деление глав по именам кажется мне не совсем удачным [3533]; от него исходит некая принудительность к систематической внешней архитектуре, которая мне не очень нравится. Разве раньше не было разделов по материалам, таким как «плюш», «пыль» и т. д.? В частности, не совсем понятно отношение между Фурье и пассажем. Мне представляется уместным расположением констелляция различных городских и товарных реалий, которая расшифровывается в последующих частях как диалектический образ и его теория одновременно. – В эпиграфе на с. 1 слово portique очень удачно передает мотив античности; возможно, здесь можно было бы в общих чертах рассмотреть учение о формах ампира (как, например, разбирается гравюра «Меланхолия» в книге о барокко). На с. 2, во всяком случае, следовало бы сделать понимание государства как самоцели, присущее империи, предельно прозрачным, раскрыв его в качестве чистой идеологии, что, вероятно, и задумывается Вами по возобновлении работы. Совершенно непроясненным остается понятие конструкции, которое, как отчуждение от материи и овладение материей, уже в высшей степени диалектично и, на мой взгляд, должно быть в такой же мере диалектически раскрыто (резкое отличие от современного понятия конструкции; возможно, оно связано с термином «инженер», который сильно отдает XIX веком!). Появляющееся здесь понятие «коллективное бессознательное», о котором я уже высказался по существу, кстати, не до конца прояснено при введении и разработке. – Относительно с. 3 я хотел бы спросить: действительно ли чугун является первым искусственным строительным материалом (кирпич же!); вообще мне местами несколько претит определение «первый». Возможно, здесь можно было бы ввести дополнительную формулировку: Каждая эпоха видит себя уничтоженной катастрофами. – С. 4. Формула «новое пронизывает старое» представляется мне весьма сомнительной с учетом моей критики диалектического образа как регресса. Здесь новое не отсылает к старому, но, в качестве иллюзии и фантасмагории, само является старым. Я могу в этой связи, пожалуй, ненавязчиво напомнить некоторые формулировки о Кьеркегоре из раздела об интерьере, также касающиеся двусмысленности [3534]. Хотелось бы также добавить: диалектические образы как модели суть не общественные продукты, а объективные констелляции, в которых являет себя состояние общества. Следовательно, от диалектического образа нельзя требовать идеологической или даже социальной «результативности». Мое возражение против чисто негативного подхода к овеществлению – критика «Клагеса» в наброске – основано главным образом на месте с рассуждением о машине (с. 4). Завышенная оценка машинной техники и машины как таковой всегда была свойственна ретроспективным теориям, изыскивающим следы буржуазности в прошлом: производственные отношения таким образом прикрываются абстрактной рекурсией к средствам производства. – На с. 6 отмечу гегелевское понятие второй природы, взятое на вооружение Георгом [Лукачем] и с тех пор чрезвычайно важное. «Diable à Paris» [3535] вполне может привести в ад. – К с. 7. Я бы серьезно усомнился в том, что рабочий появляется «в последний раз» вне своего класса как стаффаж и т. д. – Идея предыстории фельетона, о которой так много говорится в Вашем «Краусе», очень подкупает; здесь нашлось бы место и Гейне. Мне вспоминается старое выражение из журналистского языка: «шаблонный стиль», происхождение которого, пожалуй, стоит выяснить. Понятие «чувство жизни» в качестве термина культурной или интеллектуальной истории весьма сомнительно. – Доверчивое отношение к идее древнего возникновения техники, как мне кажется, связано с завышенной оценкой архаики как таковой. Я записал формулу: Миф – это не бесклассовая тоска по подлинному обществу, а объективный характер самого отчужденного товара. – С. 9. Концепция истории живописи XIX столетия как бегства от фотографии (что, кстати, строго соответствует концепции музыки как бегства от «банального») превосходна, но не диалектична, т. е. участие производительных сил, не укладывающихся в товарную форму, в живописных открытиях не может быть постигнуто конкретно, но только в негативе следа (точное место этой диалектики – вероятно, Мане). Мне кажется это связанным с мифологизирующей или архаизирующей тенденцией Exposé. Былые живописные открытия становятся неподвижными историко-философскими созвездиями, из которых ушла часть производительной силы. Под недиалектически мифическим взглядом, взглядом Медузы, ускользает субъективная часть диалектики. – Золотой век на с. 10, возможно, является истинным спуском в ад. – Отношение всемирных выставок к рабочему классу мне не совсем ясно и выглядит скорее как догадка; утверждать о нем следует лишь с большой осторожностью. – На с. 11 содержится, конечно, грандиозное определение и теория фантасмагории. – С. 12 была для меня мене текел. Я помню