Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

дискуссии. – Зигфрида я всего лишь попросил извиниться за задержку моего письма в ответ на Ваше Exposé, без уточнения даты написания, не говоря уже о его содержании. <…> И, наконец, я прошу прощения за внешний вид этого письма. Оно было напечатано на неисправной пишущей машинке, а рукописный черновик, ввиду чрезвычайной длины его, был отметен сразу.

Теодор Адорно – Вальтеру Беньямину

Хорнберг [?], 5.VIII.1935

Попытка согласовать Ваш момент «сновидения» – как субъективного элемента в диалектическом образе – с представлением о нем как о модели привела меня к некоторым формулировкам <…>: По мере того как падает потребительная стоимость вещей, отчужденные вещи становятся полыми и, подобно шифрам, притягивают к себе значения. Субъективность овладевает ими, вкладывая в них интенции желания и страха. И поскольку отделившиеся вещи выступают в качестве образов субъективных интенций, они выдают себя за непреходящие и вечные. Диалектические образы суть констелляции между отчужденными вещами и наполняющими их значениями, которые застывают в момент неразличимости смерти и значения. В то время как внешне вещи пробуждаются к новейшему, значения преобразуются смертью в древнейшее [3540].

Вальтер Беньямин – Гершому Шолему

Париж, 9.VIII.1935

За плечами у меня несколько недель интенсивной работы в библиотеке. Они очень помогли мне в сборе материалов для моей книги. Но теперь мне придется – так и не завершив – прерваться на некоторое время. Никаким богам не спасти меня от работы над Фуксом. Действительно, у меня больше, чем когда-либо, причин проявить уступчивость в отношении предложений, поступающих от Института. Ведь помощь, которой я добился в ходе переговоров в мае, не была бы оказана, если бы я не поделился со своим партнером планом исчезнуть на несколько месяцев в Палестине и избавить его от попечительства. Для него, как Ты можешь себе представить, это была заманчивая перспектива, которую я теперь вынужден расстроить и которая ставит передо мной рискованную задачу. Как я уже сказал, у меня есть все причины выказать себя предельно сговорчивым.

То, что мне очень горестно понимать, что наша встреча откладывается, впрочем, из лучших и человечных побуждений, тебя не удивит. А от встречи в Европе, которая может быть лишь мимолетной, нам не приходится ожидать того, что дали бы несколько недель в Палестине. Мне – возможности ознакомиться с Твоей деятельностью и ее обстановкой, тебе – с моей работой, характер которой не только невозможно передать в письме, но даже и разговор о ней осуществим лишь в том случае, если он не будет протекать совсем уж мимоходом, в отрыве целого. Кроме того, однако, она должна быть тем более полезной для нас обоих, что создается эта книга мною с необычайной осторожностью и – чем более уединенно продолжается моя работа над ней, тем сильнее я хочу и могу на данном этапе обратить ей на пользу любой совет, который может родиться в результате дружеского диалога. Я полагаю, что ее концепция, какой бы глубоко личной она ни была в своих истоках, имеет своим предметом ключевые исторические интересы нашего поколения. Поэтому Ты без лишних слов поймешь, как сильно я хотел бы посвятить Тебя в нее.

Дела обстоят таким образом, что Exposé, написанное для Института некоторое время назад, – то есть для внешнего, действительно самого внешнего пользования, – дало мне предельно точное представление о том месте, с которого должна в один прекрасный день начаться конструктивная работа, включающая одновременно выбор литературной формы и ее удачное воплощение. Этот день еще не наступил. Обстоятельства, которые, как бы отвратительны они ни были, делают меня ее сообщником, отодвигают сей день. Но если я когда-нибудь доживу до него, мне уже не на что будет жаловаться.

Не хочу отклоняться от темы, не сообщив Тебе, что двоякие предположения, которые ты высказываешь о ней, верны. Работа эта представляет собой как философское освоение сюрреализма – и, следовательно, его снятие, – так и попытку запечатлеть образ истории в самых неприглядных фиксациях здесь-бытия, его отбросах, так сказать.

<…> Климатически Париж сейчас весьма приятен, социально же – менее, ибо лишает меня и без того немногих знакомых. Даже эмигранты сгребают свои нехитрые гроши и отправляются на летний отдых. Я вижусь с Эрнстом Блохом, которому я с большим трудом пытался объяснить свою точку зрения в отношении его последней книги [3541]. Я не говорю ему о своей, и Ты поймешь почему, когда увидишь в его книге раздел под названием «Иероглифы девятнадцатого столетия». Кракауэр пишет книгу об Оффенбахе, и мне придется оставить свои размышления при себе. Всё это нелегко и могло бы быть куда более отрадным.

Вальтер Беньямин – Гретель Адорно

Париж, 16.VIII.1935

Думаю, я вправе поделиться с Тобой этими скудными строками.

Если, вопреки моим ожиданиям, к моменту их получения вы уже разъедетесь, Ты можешь переслать их Визенгрунду.

В них Ты не найдешь разбора вашего большого незабываемого письма от 4 августа [3542]. Это будет сделано позже – и, конечно, не в одном письме, а в целом ряде таких писем в ходе нашей корреспонденции – корреспонденции, которая, несомненно, своими многочисленными потоками и ручейками в один прекрасный день, надеюсь, не слишком отдаленный, вольется в русло нашего общего настоящего.

Нет, это не разбор, а, если хотите, извещение о получении. Но оно сообщает не только о том, что письмо передано прямо в руки. И не только о том, что голова тоже, вместе с ними, получила это письмо. Я хочу заверить вас заранее, прежде чем коснусь каких-либо деталей, в том, как мне отрадно подтверждение нашей дружбы и возобновление стольких дружеских бесед, вытекающие из вашего письма.

Что необычайно и, при всей точности и настоятельности ваших возражений, столь примечательно и плодотворно для меня в вашем письме, так это то, что оно всюду касается предмета в самой тесной связи с живым движением моей мысли; что каждое из ваших размышлений – или почти каждое – направлено в продуктивный центр, и ни единого, пожалуй, – мимо. В какой бы форме они ни продолжали оказывать на меня влияние, и как бы мало я ни знал об этом продолжающемся влиянии, два момента кажутся мне несомненными: во-первых, что это может быть только на пользу, и, во-вторых, что это может только подтвердить и укрепить нашу дружбу.

Если бы это зависело от меня, то это всё, что я хотел бы сказать на сегодня. Ибо всё остальное пока что неминуемо приводит к неясностям и неопределенностям. Но поскольку я не хотел бы, чтобы эти мои строки показались вам скупыми, я решусь, не без опаски, на несколько весьма предварительных и немногочисленных глосс.

Вам стоит учесть, что они носят скорее исповедальный, чем собственно предметный характер.

И поэтому позвольте мне сказать заранее: коль скоро ваше письмо в столь настойчивых выражениях отсылает к «первому» черновику «Пассажей», то необходимо констатировать, что ничего из этого «первого» наброска не было отброшено и ни одно слово не было потеряно. А то, что было перед вами, если можно так выразиться, – это не «второй», а другой черновик. Два этих черновика полярно противоположны друг другу. Они представляют собой тезис и антитезис произведения. Поэтому для меня второй черновик вовсе не является неким окончанием. Его необходимость продиктована тем, что наблюдения, содержащиеся в первом, еще не допускали какого-либо формального построения – разве что непозволительно «поэтического». Отсюда и, давно отброшенный, подзаголовок первого черновика – «Диалектическая феерия».

Теперь я ухватил оба конца лука – но пока нет сил натянуть тетиву. Эта сила обретается только длительной тренировкой, для которой работа над материалом представляется одним из элементов среди прочих. Из-за моей неблагоприятной ситуации другие элементы должны отойти на второй план в пользу того элемента, который упоминается во вторую эпоху работы. Я знаю это. И исхожу из этого знания, придерживаясь в своем подходе крайней медлительности. Не хочу ни единой ошибке позволить повлиять на мой замысел.

Что это за другие элементы тренировки? Конструктивные. Выразив сомнения по поводу деления на главы, В. [3543] попал в яблочко. Этой диспозиции недостает конструктивного элемента. Я оставляю открытым вопрос, следует ли искать его в том направлении, которое вы указываете. Но что абсолютно