Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

больше. Существует книга с очень необычным названием «Гелиогабал XIX, или Биография XIX века во Франции», которая была опубликована в Брауншвейге в сороковых годах и является большой редкостью. В конце концов спустя месяцы ожидания мне удалось получить ее через Национальную библиотеку из Гёттингена. И тут я понял, что она не зря возбуждала мое любопытство: в ней содержится аллегорическая серия картин французской политики, в которой проступают самые странные и потаенные мотивы середины века. Теперь пройдет, видимо, несколько месяцев, прежде чем я получу разрешение сфотографировать одну из вклеек.

Это, кстати, novum: я делаю заметки о важном и редком изобразительном материале, касающемся моих исследований. Книга моя, я знал это давно, может быть снабжена важнейшими иллюстративными документами, и я не хотел с самого начала отсекать эту возможность.

Однако в данный момент я должен обратиться tant bien que mal [3547] к другому кругу образов. Я всерьез занялся Фуксом и на этот раз думаю подойти к делу более основательно, начав с его исследований о карикатуре, Домье и Гаварни, которые, по крайней мере, имеют материальную связь с тем, что меня вообще занимает. К сожалению, сам Фукс в плохом состоянии и его угасание заметно.

Почему я совсем не слышу о ТВ? В менее важных корреспондентах недостатка нет. Штернбергер прислал мне статью о «Святой и ее шуте» [Агнес Гюнтер], которая доказывает, что он, как прилежный земледелец, возделывает ниву югендстиля, расчищенную мной в зимнее правление [3548]. А я между тем воображаю более извилистые тропы в этой местности.

Вальтер Беньямин – Гретель Адорно

Париж, 9.Х.1935

Если Ты предполагаешь, что перемена моя – которая пока лишь туманно маячит вдали – окажется куда более трудным обстоятельством, то Ты права. Но более безответственно, чем рисковать жизненно важными связями, было бы отказаться – из-за чрезмерной осторожности – от самой возможности жить. Не знаю, впрочем, надолго ли она мне обеспечена в Западной Европе; знаю только, что если она и сохранится в настоящем, то будет постепенно сокращаться по периметру.

Коротко говоря, мне нужно, чтобы поддерживали не меня – некую бесконечно убывающую величину, – а мою работу, которая предъявляет предельно скромные, но четкие требования. Если бы в ее отношении мне пришлось отказаться от всякой надежды, вряд ли у меня хватило бы смелости это сформулировать. Однако в данный момент это не совсем так. Я получил от Макса короткий и предварительный, но тем не менее положительный ответ на свое Éxpose. И, что не объективно, а субъективно на данный момент, во всяком случае, не менее значимо, так это то, что в последнее время я добился решающего прогресса в координатной сетке конструкции, которая в определенной степени накладывается на координатную сетку материальной документации. Мне есть что рассказать Тебе об этом; и как мало можно написать! Но то, что я мог бы Тебе рассказать, – тут у меня нет сомнений – даже известное тебе Éxpose представит в новом и отчасти более знакомом свете. Я не могу вдаваться в фактические подробности, скажу лишь Тебе в целом, что за эти последние недели я распознал тот скрытый структурный характер современного искусства – современного состоянии искусства, – который позволяет познать то, что является для нас решающим, по-настоящему действенным в «судьбе» искусства XIX века [3549]. Таким образом, я реализовал свою теорию познания, кристаллизующуюся вокруг понятия «Теперь-познаваемого», которое, возможно, незнакомо даже Тебе и которое я применяю весьма эзотерическим образом, на решающем примере. Я нашел тот аспект искусства XIX века, который можно познать только «теперь», которого никогда не было раньше и не будет потом.

Вальтер Беньямин – Максу Хоркхаймеру

Париж, 16.X.1935

Спасибо Вам большое за Ваше письмо от 18 сентября. Конечно, оно было для меня огромной радостью. С тех пор как я эмигрировал, круг людей, для которых моя работа что-то говорит обо мне, сузился. С другой стороны, годы и моя жизненная ситуация привели к тому, что эта работа занимает всё больше и больше места в моем ежедневном существовании. Отсюда и особая радость от Вашего письма.

Именно потому, что Ваше мнение об Exposé так важно для меня и вселяет в меня надежду, я бы предпочел избежать какого-либо обсуждения моих обстоятельств в этом письме. В надежде на «чудо», что простительно в подобных случаях, я отложу это. Теперь же, когда я скопил денежные поступления за несколько рассказов, опубликованных в швейцарской прессе – это составило несколько франков, сущие гроши, – даже письмо, которое было бы целиком посвящено моей работе, стало непозволительной роскошью. Когда я в последний раз разговаривал с господином Поллоком, я сказал ему, что для меня куда важнее, чем размер любой нынешней помощи, возможность обратиться к Вам в безвыходной ситуации. Он это понял, и если последнее решение Института действительно облегчило мне жизнь на целый квартал, то, я твердо надеюсь, это не помешает Вам отнестись к моему делу в духе тех самых слов, что я сказал тогда господину Поллоку.

Моя ситуация настолько сложна, насколько это вообще возможно при отсутствии долгов. Я не хочу приписывать себе ни малейшей заслуги, скажу лишь, что всякая помощь, которую Вы мне оказываете, приносит мне немедленное облегчение. Я резко урезал свой бюджет в сравнении с расходами на жизнь в апреле по возвращении в Париж. Так что теперь я снимаю жилье у арендующих эмигрантов. Мне также удалось получить приглашение на обеды, организованные для французских интеллектуалов. Но, во-первых, это приглашение временное, а во-вторых, я могу им воспользоваться только в те дни, которые не провожу в библиотеке: столовая расположена далеко от нее. Мимоходом упомяну также, что мне нужно продлить удостоверение личности, но у меня нет необходимых для этого 100 франков. Я также не смог пока вступить в организацию Зарубежная Пресса, поскольку членский взнос составляет 50 франков, хотя мне советовали сделать это из бюрократических соображений.

Парадокс этой ситуации в том, что моя работа, пожалуй, никогда не была так близка к тому, чтобы принести пользу обществу. Ничто не воодушевило меня в Вашем последнем письме сильнее, чем намеки подобного рода. Ценность признания с Вашей стороны пропорциональна упорству, с которым я в хорошие и дурные времена держался за эту работу, приобретающую теперь намеченные некогда черты. А в последнее время и в особо отчетливой форме.

Если господин Поллок своим присутствием дал мне толчок к написанию Exposé, то Ваше последнее письмо послужило поводом к тому, чтобы отбросить историю вопроса, которая уже была предварительно зафиксирована, в пользу конструктивных соображений, которые определят общий облик произведения. Какими бы предварительными ни были эти конструктивные соображения в той форме, в которой я их изложил, я могу тем не менее сказать, что они осуществляют прорыв в сторону материалистической теории искусства, который, в свою очередь, уводит далеко за рамки знакомого Вам наброска. На этот раз речь идет о том, чтобы указать точное место в настоящем, к которому моя историческая конструкция относилась бы как к своей точке схода. Если темой книги является судьба искусства в XIX веке, то этой судьбе есть что сказать нам только потому, что она заключена в тиканье часового механизма, чей бой лишь сейчас достиг наших ушей.

Для нас, хочу я сказать тем самым, пробил судьбоносный час искусства, и его знамения я запечатлел в серии предварительных размышлений под названием «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости». В этих размышлениях я пытаюсь придать вопросам теории искусства подлинно современную форму, а именно: изнутри, избегая любой н е п о с р е д с т в е н н о й связи с политикой.

Эти заметки, почти нигде не отсылающие к историческому материалу, невелики по объему. Они носят исключительно фундаментальный характер. Смею предположить, что в журнале они будут к месту. Со своей стороны признаюсь, что, разумеется, я предпочел бы видеть сии плоды своих трудов опубликованными именно Вами. Я ни в коем случае не хочу, чтобы они были напечатаны без учета Вашего мнения.

Если Вы обратите внимание на то, что вышеупомянутые работы отодвинуты на второй план в моем распорядке дня, который в основном отведен изучению Фукса, и что позже я готовлю лекцию