Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

для Института германских исследований, Вы убедитесь, что мое время полностью занято. Я был бы признателен, дабы иметь какую-то точку опоры при таких обстоятельствах, если бы Вы обозначили дату сдачи рукописи о Фуксе.

Еще одной важной точкой опоры для меня станет Ваша поездка в Европу. Я уверен, что тогда у нас выдастся возможность всё обсудить подробно. Одной из трудностей моего здешнего существования является то, что я не могу ни с кем обсудить важнейшие идеи своей работы. На том этапе, на котором они сейчас находятся, я не вправе относиться к ним легкомысленно. Вот почему я никому здесь не показывал это Exposé. Мне особенно запомнилась фраза из Вашего письма о том, что «может быть вполне пропущено» [3550]. Надеюсь услышать от Вас об этом больше, желательно устно.

Вальтер Беньямин – Гершому Шолему

Париж, 24.Х.1935

Иногда мне снятся уничтоженные книги – «Берлинское детство на рубеже веков» и мое собрание писем, – и тогда я удивляюсь, откуда у меня берутся силы создавать что-то новое. Разумеется, при стольких обстоятельствах судьба написанного еще более непредсказуема, чем моя собственная будущая судьба. С другой стороны, это как навес, под который я прячусь, когда на улице становится совсем скверно. Фукс – в числе таких вторгающихся извне угроз. Но постепенно я укрепил оборону против этого текста и впредь подвергаюсь его воздействию лишь с всевозможными предосторожностями. Впрочем, я рассматриваю его книги лишь постольку, поскольку они касаются девятнадцатого столетия. Так что это не уводит меня чересчур далеко от собственного труда.

В последнее время он существенно продвинулся благодаря некоторым основополагающим открытиям теоретико-художественного свойства. Вместе с исторической схемой, которую я набросал около четырех месяцев назад, они образуют – в качестве общего системного плана – своего рода картографическую сетку, в которую будут внесены все частности. Эти размышления связывают историю искусства девятнадцатого столетия с постижением его нынешней ситуации, в которую мы погружены. Я держу их в строжайшем секрете, поскольку их куда проще украсть, чем большинство моих идей. Их предварительный эскиз называется «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости».

Вальтер Беньямин – Вернеру Крафту

Париж, 28.Х.1935

Что касается меня, то я силюсь направить свой телескоп сквозь кровавый туман на мираж девятнадцатого столетия, которое я стараюсь обрисовать в тех чертах, которые оно явит в грядущем состоянии мира, свободном от магии. Конечно, поначалу мне пришлось самому соорудить этот телескоп, и, совершая это усилие, я первым открыл некоторые фундаментальные принципы материалистической теории искусства. В настоящее время я работаю над тем, чтобы разъяснить их в кратком программном тексте.

Вальтер Беньямин – Максу Хоркхаймеру

Париж, 9.XI.1935

Большое спасибо за Ваши письма в конце октября и за денежный перевод, о котором Вы распорядились. Теперь я, по крайней мере, смогу привести в порядок свои документы. Нет нужды говорить, что я с особой радостью жду нашей встречи. К моменту Вашего приезда в Европу то второе Exposé [«Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости»], о котором шла речь в моем последнем письме, обретет воплощение, которое сделает его своего рода параллелью первого. Я готов к встрече в Париже в любое время.

Вальтер Беньямин – Вернеру Крафту

Париж, 27.ХII.1935

В заключение я хотел бы добавить, что дописал программную работу по теории искусства. Она называется «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости». По содержанию она никак не связана с большой книгой, план которой я упомянул, но методологически находится с ней в самой тесной связи, поскольку всякому историческому труду, тем более если он претендует на то, что пишется с позиций исторического материализма, должна предшествовать точная фиксация места настоящего среди вещей, историю которых предстоит изложить: <…> судьба искусства в девятнадцатом столетии.

Вальтер Беньямин – Альфреду Кону

Париж, 26.I.1936

В настоящее время я не собираюсь надолго покидать Париж – если только к этому не вынудят политические обстоятельства, – поскольку из-за работы над своей книгой я буду по-прежнему весь вверен Национальной библиотеке. Однако сперва я на некоторое время прерву свои штудии, чтобы заняться одним или несколькими сводными набросками книги. Мое сочинение на тему «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости» завершено. В нем фиксируется современное положение, обстоятельства и проблемы которого должны стать определяющими для ретроспективного взгляда в XIX столетие. Данный программный текст будет опубликован в журнале Института, притом на французском.

Вальтер Беньямин – Вернеру Крафту

Париж, 30.I.1936

Волей случая я сейчас, по-своему, собираюсь заняться Гейне. Я читаю его прозу, ту, что связана с французскими обстоятельствами. Я был бы весьма признателен, если бы Вы пожелали поделиться со мной, где именно его озабоченность этими обстоятельствами нашла свое выражение в поэзии.

<…>

В той мере, в какой мне удается сейчас выкроить время для своей книги, я посвящаю его занятиям в Кабинете эстампов, где я натолкнулся на произведения величайшего портретиста Парижа Шарля Мериона, современника Бодлера. Его офорты принадлежат самым удивительным образам, когда-либо вызванным этим городом к жизни; это большая потеря, что замысел сопроводить их развернутыми комментариями Бодлера не был реализован из-за причуд Мериона.

Вальтер Беньямин – Теодору Адорно

Париж, 7.II.1936

Я рад сообщить Вам, что обсуждение этой работы [«Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости»] мной и Максом [Хоркхаймером] прошло самым плодотворным образом и в самой теплой атмосфере. <…>

Но помимо обсуждения этой работы на сей раз в беседе и договоренностях с Максом достигнуто то, к чему так долго устремлялись мои самые настойчивые желания и Ваша деятельная дружба. После последних фраз, которыми мы обменялись здесь в отеле «Лютеция» в Ваш недолгий визит, мне нет нужды говорить Вам, что значит для меня возможность наконец-то работать без жесточайшей борьбы за выживание. Теперь, когда и Вы плотнее втягиваетесь в работу Института, я могу рассчитывать, впрочем, без безрассудного оптимизма, на что-то обнадеживающее как с точки зрения наших теоретических перспектив, так и с точки зрения нашего практического положения.

Прежде всего, насколько я могу судить, подготовка французского издания эссе Макса, о котором я вскоре буду договариваться с Грётойзеном [3551], даст нам повод для следующей встречи. Я очень надеюсь, что на этот раз Вы сможете выделить немного времени на пребывание в Париже. Мне было бы нелегко отпустить Вас, не показав, например, в Кабинете эстампов кое-что из иллюстративного материала к моей книге.

Надеюсь, Вы сумеете прочесть между строк благодарность, которую наши отношения не позволяют мне выразить Вам более непосредственно.

Вальтер Беньямин – Вернеру Крафту

Париж, без даты (конец февраля 1936)

Я добавлю Ваше письмо от 15 февраля, за которое я Вам глубоко благодарен, к своим рабочим документам, чтобы я мог использовать многочисленные ценные отсылки к Гейне из него в своих исследованиях.

Вальтер Беньямин – Гершому Шолему

Париж, 29.III.1936

Стоит мне вообразить <…> риск еще хуже уберечь свою последнюю работу, нежели некоторые предыдущие (поскольку она гораздо важнее), оглядывая пространство нашей переписки (а значит, и перерывов в ней), как мне становится совершенно не под силу унять тревогу.

Кстати, занятие этой работой, полностью поглотившее меня в январе и феврале, проливает свет на причину моего молчания.

Первоначально она выйдет на французском языке – возможно, вскоре, возможно, только к концу года, – издательство Zeitschrift für Soziaforschung, которое ее публикует, предпочитает перевод оригинальному тексту. Ее название звучит: «Произведение искусства в эпоху его воспроизводимости» [sic!]. В настоящее время я не вижу возможности опубликовать оригинальный текст.

Более подробный рассказ об этой работе – соответственно, о ее тексте – я оставлю на потом. <…>

О внешних обстоятельствах своего нынешнего существования распространяться я не хочу. Большая книга отошла на второй план, уступив место новой работе, быть может, не самой легкой по своему предмету, но имеющей с первой самое близкое методологическое родство. Прежде чем снова взяться за нее, мне придется написать небольшое