Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

написал весьма обстоятельное письмо Хоркхаймеру и попросил его срочно – как и Эльзу – взять для Института Вашу работу в полном объеме (я думал о печати частями в Zeitschrift [für Sozialforschung]), а также о полной публикации в научной серии [Института социальных исследований]) и о финансовой помощи в осуществлении всей затеи и вместе с тем о возможности отложить другие Ваши обязательства («Фукс» и «Новое время») на время завершения рукописи как несовместимых с процессом работы. Я особенно подчеркивал и обосновывал при этом, что считаю, что работа в ее нынешнем виде может быть полностью одобрена Институтом, без какой-либо тайной оговорки; что я вижу свой долг в содействии этой работе. И здесь я настроен, скорее, оптимистично. Возможно, было бы практично послать напрямую Хоркхаймеру Exposé, которое я уже прочитал, потому что, как мне кажется, я верно предугадываю его реакцию.

Вальтер Беньямин – Теодору Адорно

Париж, 10.VI.1935

Я бы написал Вам несколько раньше и поблагодарил за Ваше важное письмо, если бы не был так разбит и в целом не пребывал в тяжелом состоянии истощения. <…>

Добавились и другие вещи, затронувшие меня материально. Во-первых, внезапное возвращение Поллока в Америку. Он обещал мне встречу, которая должна была состояться после того, как он ознакомится с моей рукописью. Ознакомиться с ней он не успел, так как покинул Европу через два дня после того, как я отправил рукопись Exposé в Женеву для копирования. Это тем более тяжело для меня, что, несмотря на это, он принял распоряжение, которое обеспечивает меня до 31 июля, гарантируя тем самым два месяца спокойной работы, но после этой даты вопрос о средствах к существованию встает с новой остротой, так как прежний ежемесячный взнос в размере 500 франков снова вступает в силу. – Как я уже сказал, эти сроки не решают проблемы большой работы. Теперь всё зависит от того, сможет ли эта работа найти свое место в духовной и материальной экономике Института. Вы понимаете, сколь решающей является для меня Ваша поддержка.

Чтобы облегчить ее, по крайней мере тактически, я счел правильным пообещать Поллоку в письме, которое он получил незадолго до своего отъезда, что с августа я отложу большую работу и займусь эссе о Фуксе.

Я с невероятным волнением ожидаю чтения Ваших маргиналий и не знаю, кого более нетерпеливо ожидали бы эти пустые поля, чем Вас. Они хотя бы отчасти вознаградят меня за невозможность обсудить с Вами в настоящий – надеюсь, только в настоящий – момент множество вопросов, которые поднимаются в Exposé. Мне совершенно ясно, что из этого массива методологически выделяются два отмеченных Вами вопроса – об отдельном определении товара в зарождающемся зрелом капитализме и о классовой дифференциации или же индифферентности коллективного бессознательного. Мне особенно приятно, что Вы – я уловил это между строк – понимаете и одобряете мой осторожный подход к этим вопросам и то, что я пока откладываю их решение. Их исключительное значение не подлежит сомнению. Как бы их ни защищали, с одной стороны, от обоснованных претензий марксизма. С другой стороны, как раз в факте их обсуждения нельзя отрицать новизну, которая означает, в том числе и в особенности для марксистской историографии, действительный отказ от идеалистического образа истории с его гармонизирующей перспективой. В связи с этим я добавил в свои заметки Ваш замечательный комментарий о катастрофическом, по видимости, уничтожении недавнего прошлого [3517].

Кстати, с этих заметок в настоящий момент снимается фотокопия, причем по предложению самого Поллока, который предоставил мне для этого необходимую сумму. Это был настоящий кошмар – путешествовать с эдакой увесистой рукописью.

Перспектива время от времени дополнять ее Вашими размышлениями о Мопассане, судя по Вашим редким репликам на эту тему, будет о ч е н ь важна для меня. То, что Вы говорите о городе как об охотничьем угодье, замечательно. Однако ничто в Вашем письме не фраппировало меня сильнее, чем Ваш намек на позицию, которую Вы занимаете в вопросе о «посредничестве» между обществом и психологией. Здесь мы с Вами действительно – пусть прежде я и не осознавал это в подобной формулировке – в одной упряжке, даже если, мягко говоря, нежелательно, чтобы в нее впряглись [Эрих] Фромм и [Вильгельм] Райх. – Вскоре я займусь Фрейдом. Кстати, не приходит ли Вам на память у него самого или в его школе психоанализ пробуждения? или другие исследования на эту тему?

И точно так же – когда самая дальняя периферия исследований будет исхожена, а этот час уже близок, – двигаясь к центру концентрическими кругами, я вслед за Фрейдом примусь за Бодлера.

Тем временем я с нетерпением жду, чтобы Вы поделились, как расправились с Wesensschau [3518]. Разве даже сам Гуссерль не должен примириться с такой аннигиляцией, после того как смог разобраться, чему может служить этот инструмент в руках Хайдеггера?

Сейчас, пока я обеспечен на несколько недель вперед, мне крайне тяжело обратиться к Эльзе [Херцбергер]. <…>

P. S. Эти строки были написаны на Троицу, и я как раз собирался их отправить, когда пришло Ваше последнее письмо. Стоит ли говорить, какой важностью оно для меня обладает. Если бы Ваши шаги – хотя бы один из них – увенчались успехом, я бы вздохнул с таким облегчением, какого не испытывал уже много лет. Само собой разумеется, я готов сделать всё от меня зависящее. Я бы ничего не оставил – и не вправе оставить – без внимания. <…>

Я со дня на день ожидаю из Женевы копии Exposé, одну из которых можно будет в любой момент представить в распоряжение ЭХ [3519]. Первоначально у меня было намерение более или менее расширить Exposé, с которым Вы знакомы, прежде чем отправить его в Женеву. Но в итоге я всё-таки воздержался от этого, чтобы избежать задержки, так что документ, который я отправлю Хоркхаймеру на днях, как только получу женевские копии, почти полностью соответствует тому, с которым Вы знакомы. Тем не менее для меня было бы очень ценно получить от Вас, если потребуется, некоторые дополнительные подсказки для моего сопроводительного письма к нему, поскольку желательно, чтобы то, что я напишу ему, соответствовало настрою Вашего письма. Поскольку женевские экземпляры еще не пришли, возможно, Вы еще изыщете необходимое время, хотя, с другой стороны, я понимаю, что Вы отрываете его от собственной работы на ее самом решающем этапе. И я хотел бы также поблагодарить Вас за это выражение дружбы, которое и без того содержится в Ваших последних сообщениях.

Я начал с просмотра первого тома «Капитала» и, чтобы после кошмара иметь возможность прогуляться по карликовому садику, добыл также несколько затертую «Историю культуры» Фриделя [3520].

Адрес для доставки телеграмм: Площадь Денфер-Рошро, 28; телефон: Дантон 9073.

Вальтер Беньямин – Теодору Адорно

Париж, 19.VI.1935

Хочу известить Вас обратной почтой о получении Ваших строк из Франкфурта и первым делом выразить глубокое сочувствие по поводу весьма тяжкой причины вашего поспешного отъезда. Я знаю, в каких теплых отношениях Вы с больной [Агатой Кальвелли-Адорно [3521]], так что приписал в своем письме в Оксфорд самое сердечное пожелание ее выздоровления.

Что же касается этого обстоятельного письма, я – поскольку Вы, может статься, не скоро его увидите – вкратце остановлюсь на самых важных его мотивах. Один из них относится к Вашей франкфуртской открытке. Не могу передать Вам, как упорно теплится во мне вопреки всему надежда, которую она как будто бы так умеряет. Стоит ли, в частности, говорить, что я готов на любые объяснения, которые убедили бы Эльзу Х. оказать мне помощь? Разумеется, с этой целью Exposé будет в ее распоряжении в любой момент. Осмелюсь робко намекнуть – Вы ведь знаете, – как легко эта надежда может стать последней.

Я также написал Вам о ходе отправки Exposé Хоркхаймеру. Женевские экземпляры еще не пришли, так что я пока не смог ничего ему отослать. Кроме того, эти копии вряд ли в качестве «второй редакции» будут отличаться – как я изначально планировал – от той, что Вам известна. Мне пришлось признать, что основательная доработка, которую я планировал, слишком затянула бы отправку рукописи в Женеву. В то время я рассчитывал, что