Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

образов, мне кажется, следует поставить то, что они должны быть истолкованы не как «психические» в имманентном смысле, а как объективные. Если я правильно понимаю констелляцию понятий, то именно индивидуалистическая, но диалектическая критика Фрейда способна разрушить архаику [в трудах упомянутых] людей, а затем, также диалектически, снять имманентную позицию самого Фрейда. Простите за туманные и топологические намеки – конкретизировать их означало бы не что иное, как предвосхитить Вашу теорию, а на это я осмелился бы в последнюю очередь. Но то, что сочинения Фрейда по толкованию анализа крайне важны для этого комплекса, кажется мне тем не менее неоспоримым. Вы спасли индукцию в книге о барокко: так и здесь придется спасать номиналиста и психологиста [sic!], чтобы уничтожить и превзойти буржуазный онтологизм. Кстати, мне было бы интересно узнать, общались ли Вы с [Вильгельмом] Райхом и его кругом в Копенгагене. Там есть некоторая порядочность и, безусловно, еще больше – романтического Фейербаха, отката к анархизму и сомнительного прославления «генитальной», а значит, аисторической сексуальности.

Вальтер Беньямин – Зигфриду Кракауэру

Сан-Ремо, 10.XII.1934

Я еще не приступил к работе о пассажах, потому что необходимо проработать некоторые трудные, но вместе с тем, безусловно, интересные новые публикации по философии языка, чтобы рассмотреть их в реферате, который намерен напечатать Zeitschrift für Sozialforschung [3503].

<…>

Прежде чем высокая литература доберется сюда, во многих случаях проходит некоторое время. Так, я еще не видел книгу Арагона [3504] и всё еще жду последний том эссеистики Бретона [3505], который я привез из Парижа.

Вальтер Беньямин – Альфреду Кону

Сан-Ремо, 19.XII.1934

А как обстоят дела у меня? Так, что в самом деле испытываешь опасения, расписывая их в подробностях такому бывалому человеку, как Ты. Если бы кто-то заявил мне, что мне посчастливится следовать за ходом своих мыслей, прогуливаясь или сочиняя в самой великолепной местности – а Сан-Ремо и вправду особенно красив, – без ежедневных хлопот о жизни и хлебе насущном, что бы я ответил такому человеку? И если бы кто-то другой встал передо мной и бросил мне в лицо, что это убожество и позор – ютиться вот так в руинах собственного прошлого, вдали от дел, друзей и средств производства, – я бы и вовсе умолк перед этим человеком.

Конечно, ежедневный объем работы меня не смущает. Но пора бы еще раз определить его со стороны и в целом; я понял, насколько это важно, с тех пор как начал пристально и систематично просматривать «Пассажи». К сожалению, в обозримом будущем у меня нет ни малейшей перспективы свободно выбирать себе место жительства; приходится радоваться, когда его вообще удается сыскать.

Вальтер Беньямин – Теодору Адорно

Монако, Ла-Кондамин (без даты) [апрель 1935]

Мне, конечно, <…> бесконечно жаль, что наша встреча так и не состоялась. Когда мы можем надеяться на новую? Даже если Ваш обратный путь будет пролегать через Париж, Вы вряд ли застанете меня там. Условия жизни стали слишком непрочными, чтобы я мог отправиться туда наудачу. И, похоже, закрепиться там становится всё труднее и труднее. Последняя картина тамошней обстановки – в письме Зигфрида [Кракауэра], и картина эта рисуется черным по серому. Но глубокие изменения, произошедшие с городом, заметны и наблюдателям с гораздо более вооруженным и оснащенным зрением, и недавно я нашел во французском журнале письмо англичанина – тоже интеллектуала, несомненно, – в котором тот объясняет, почему избегает Парижа. Его рассказ схож с тем, что пережил и я.

Конечно, это не отменяет того факта, что Национальная библиотека остается для меня самым желанным местом работы. И работа над «Фуксом» [3506], которую Институт так настоятельно требует от меня, на самом деле может быть выполнена только там. Но на это рабочее место нужно всё приносить самому и можно рассчитывать только на то, что тебя заметят à la longue [3507].

Вальтер Беньямин – Теодору Адорно

Париж, 1.V.1935

Между тем я с недавнего времени в Париже и впервые за много лет собираюсь взяться за «Пассажи» не только с целью продолжения исследования, но и с опорой на основной план. Конечно, предстоит еще многое сделать, прежде чем он будет зафиксирован. Но, зафиксировав его, учитывая данный конкретный случай и имеющийся в моем распоряжении обширный документальный материал, удалось бы выполнить весьма значительную часть работы. Не только эти обстоятельства, но и они тоже, дают мне надежду на нашу встречу в этом году. Кроме того, я очень сомневаюсь, что поеду в Данию в этом году [чтобы повидаться с Брехтом]. Есть ли у Вас уже планы на лето? Не рассматриваете ли возможности встретиться во Франции в это время?

Вальтер Беньямин – Гершому Шолему

Париж, 20.V.1935

Ты довольно долго ничего от меня не получал. О причине Ты, наверное, догадался. С переездом в Париж снова наступил период глубокого кризиса, усугубленный внешними неудачами.

<…>

Затем, после небольшой передышки, возникло еще одно обстоятельство, приостановившее всю мою переписку. Женевский институт потребовал – без обязательств, из вежливости, можно сказать, – Exposé, введение к «Пассажам», о которых я время от времени что-то нашептывал, не раскрывая подробностей. Поскольку как раз на этот период пришлось сезонное закрытие Национальной библиотеки, я впервые за много лет оказался один на один со своими исследованиями пассажей. И так как в творчестве часто происходят вещи тем более непредсказуемые, чем они важнее, получилось так, что с этим Exposé, которое я не долго думая пообещал, работа вступила в новую стадию, впервые приблизившую ее – издалека – к книге.

Не знаю, сколько лет назад я набросал обзор для статьи, которая так и не была написана. Не удивлюсь, если понадобятся классические девять лет, что превысит срок создания книги о трауершпиле, прежде чем эта, парижская, появится на свет. Но это, конечно, еще большой вопрос, я ведь не хозяин своим условиям труда. Перспективы, что Институт в Женеве заинтересуется этой книгой, минимальны. Книга не допускает уступок ни с одной стороны, и если я что о ней и знаю, так это то, что ни одна школа не будет спешить притязать на ее идеи.

Кстати, иногда я поддаюсь искушению провести аналогию внутренней конструкции этой книги с книгой о барокко, от внешней конструкции которой она довольно сильно отклонится. И хочу намекнуть Тебе, что и здесь в центре окажется развертывание традиционного понятия. Если там это было понятие трауершпиля, то здесь это будет фетишистский характер товара. Если книга о барокко выдвигала собственную теорию познания, подобное будет предпринято и в «Пассажах», как минимум в равной мере, хотя я не могу предугадать, отведу ли ей самостоятельный раздел и насколько она мне удастся. В итоге название «Парижские пассажи» исчезло и проект называется «Париж – столица XIX столетия», про себя я называю его «Paris capitale du XIX siècle». Тем самым подсказана аналогия: как в книге о трауершпиле семнадцатое столетие берет свой исток в Германии, так в этой книге девятнадцатое – во Франции.

Об исследованиях, которые я вел столь долгие годы, у меня было, между нами, такое высокое мнение, а теперь, когда я более четко вижу, что мне предстоит сделать на самом деле, я сохранил лишь толику оного. Множество вопросов всё еще не решено. Однако я настолько хорошо ориентируюсь в соответствующей литературе, вплоть до ее bas fonds [3508], что рано или поздно разберусь, как на них ответить. В условиях невероятных трудностей, с которыми мне приходится иметь дело, я иногда с задумчивым удовлетворением погружаюсь в созерцание того, какой диалектический синтез убожества и роскоши заложен в этих исследованиях, без конца прерывавшихся, возобновленных спустя десятилетие и заводивших в самые отдаленные области. Если диалектика книги окажется столь же основательной, я всё смогу стерпеть.

Кстати, то, что общий план сейчас лежит передо мной, тоже является, похоже, косвенным следствием встречи с одним из директоров Института, которая состоялась сразу по моем приезде в Париж. В итоге я смог целый месяц (!) жить без обычных повседневных забот. Но этот месяц закончился, а я всё еще совершенно не представляю, как