Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

жанром. Создать себе положение в критике – значит, по сути, воссоздать ее как жанр. Однако на этом пути был достигнут серьезный прогресс – другими, но в первую очередь мной. Вот и всё, что касается моего положения. Что касается моих работ, то я надеюсь, что смогу публично отчитаться о них через некоторое время. Ровольт готов издать сборник моих эссе в виде книги, как ты любезно предложил в одном из своих последних писем. Именно для этой книги я готовлю, в частности, два новых эссе: одно – о «modern style» (Jugendstil), другое – о положении и теории критики.

Но далее, и прежде всего, стоит сказать о моей книге «Парижские пассажи». Мне очень жаль, что для всего, что с ней связано, – а если честно, это театр всех моих сражений и всех моих идей, – беседа является единственно возможной формой коммуникации. Это совершенно невозможно выразить письменно. Поэтому я ограничусь тем, что отмечу: я намерен продолжать эту работу по иному плану, нежели тот, которого придерживался прежде. Если до сих пор меня сдерживала в основном необходимость тщательного документирования, с одной стороны, и метафизика – с другой, то теперь я вижу, что для успеха, для создания прочного каркаса для всей этой работы мне потребуется ни много ни мало изучить некоторые аспекты Гегеля, а также некоторые части «Капитала». Что мне сегодня кажется само собой разумеющимся, так это то, что в этой книге, как и в книге о трауершпиле, я не смогу обойтись без введения, посвященного теории познания, – и на этот раз теории познания истории. Именно на этом пути я столкнусь с Хайдеггером, и я ожидаю некой искры от столкновения двух наших совершенно разных способов рассматривать историю.

Что касается моего нынешнего пребывания в Париже, то оно будет весьма непродолжительным. То есть я вернусь в Берлин в первых числах февраля. Послезавтра я уезжаю на два дня во Франкфурт. Здесь я возобновил общение с несколькими более или менее важными людьми, а также встретился с многими другими, с кем не был знаком раньше. <…>

Я заканчиваю это письмо почти с таким же гнетущим чувством, с каким его начал. Еще более настоятельно прошу Тебя ответить мне, а также обрисовать, какими исследованиями Ты занят в настоящее время.

Когда Ты будешь в Европе?

Вальтер Беньямин – Гершому Шолему

Берлин, 5.II.1931 [3472]

Кстати, в том же разговоре [с Эрнстом Ровольтом] мне удалось сдвинуть на полгода дату публикации сборника моих эссе, который должен был выйти весной; это сделано с целью их доработки. Мне еще предстоит не только написать предисловие «Задача критика», прежде всего я надеюсь летом завершить свое большое эссе о югендстиле, некоторые идеи которого уже заложены в работу о пассажах.

Вальтер Беньямин – Гершому Шолему

Берлин, 28.X.1931

Намек на работу о пассажах, конечно, болезненный для меня – Ты понял, что исследование фотографии возникло из пролегомен к ней; но что еще может быть, кроме пролегомен и паралипомен; я мог бы думать о завершении этого произведения, только если бы был обеспечен работой на два года вперед, чего в последние месяцы не было и в помине, на протяжении многих и многих недель. Несмотря на это, разумеется, – и несмотря на то, что у меня нет ни малейшего представления о том, «что в итоге получится», – дела у меня идут хорошо.

Вальтер Беньямин – Гершому Шолему

Сан-Антонио (Ибица) [май 1932]

«Пребывание на Ибице [1932] было <…> омрачено с самого начала тем, что [Феликс] Нёггерат и [Беньямин] попались на удочку берлинскому мошеннику, который сдал первому не принадлежащий ему дом на Ибице и занял берлинскую квартиру Беньямина, за которую не только не платил, что сильно осложнило финансовое положение, но и прихватил с собой некоторые вещи из квартиры. Хотя аферист этот, разыскиваемый полицией, быстро исчез, Беньямина еще несколько недель мучила мысль о том, что в результате стечения неудачных обстоятельств этот человек „мог завладеть моим – на самом деле запертым – шкафом с рукописями. Поскольку он не только мошенник, но и в других отношениях несколько распущен, я пребываю в величайшей тревоге, особенно из-за бумаг, касающихся моей работы о пассажах, которые, как-никак, представляют собой плод трех-четырех лет исследований и размышлений и в которых, если не для других, то по крайней мере для меня, заключены важнейшие директивы. Надеюсь, в кругу Твоих друзей не произошло второго случая, подобного происшествию с Агноном [3473], чья библиотека была уничтожена пожаром в его доме. Убеждаешься, что бедность – порождение зла, а практические ухищрения, на которые она подвигает, – отчасти дело рук дьявола“» [3474].

Вальтер Беньямин – Гершому Шолему

Ницца, 26.VII. 1932

<…> Шансы на исполнение того, чего Ты мне желаешь [на мой 40-й день рождения], ничтожнейшие из всех, какие только можно вообразить. Нам обоим стоит посмотреть в глаза этому факту: в его свете провал Твоего палестинского вмешательства – сущий рок. И если я, со своей стороны, делаю это с серьезностью, граничащей с безнадежностью, то, конечно, не потому, что я не верю в свою находчивость, которая держит меня на плаву и обеспечила меня субсидиями. Скорее, именно развитие этой изобретательности и соответствующего ей производства самым серьезным образом ставит под угрозу любой достойный труд. Литературные формы выражения, созданные моею мыслью за последние десять лет, всецело определяются превентивными мерами и противоядиями, с помощью которых мне приходилось противостоять распаду, продолжавшему угрожать моему мышлению вследствие этих непредсказуемых обстоятельств. Поэтому, хотя многие или же некоторые из моих работ были победами в малом, им сопутствуют поражения в большом. Я не хочу говорить о планах, которым суждено было остаться невоплощенными, даже нетронутыми, но в данный момент, по крайней мере, я хочу перечислить четыре книги, которые помечают собой места подлинных руин или катастроф, границы которых я не могу предвидеть, когда окидываю взглядом свое будущее. Это «Парижские пассажи», «Сборник эссе по литературе», «Письма» и крайне важная книга о гашише. О последней никто не знает, и эта тема пока должна оставаться между нами.

Вальтер Беньямин – Гретель Адорно

Париж (без даты) [начало 1934]; черновик

Не уверен, писал ли я Тебе, что готовлю статью о префекте Османе по заказу местного издания [3475]. Как бы то ни было, уже несколько дней у меня есть основания полагать, что с этим журналом – некогда солидным и отнюдь не новым – возникли трудности. Тем временем я написал небольшую заметку для этих людей [3476] – свою первую заметку на французском языке; я попросил француза просмотреть ее, и он нашел только одну ошибку. Как бы ни сложилась дальнейшая судьба журнала, я обязательно напишу статью об Османе [3477]. Во-первых, моя предварительная работа над ней уже слишком далеко продвинулась, а во-вторых, Бертольд [Брехт] высоко оценил эту тему. Кроме того, Тебе будет приятно услышать, что благодаря этому я снова погрузился в работу о пассажах, занявшись этими бумагами после многолетнего перерыва. Поскольку Национальная библиотека не выдает книг на дом, я обычно весь день сижу в читальном зале.

По поводу этих бумаг с записями о пассажах у меня к Тебе будет небольшая и странная просьба. Я исписал с тех пор множество рабочих листов, и я всегда использовал один и тот же тип листов, а именно обычную пачку белой почтовой бумаги MK Papier [3478]. Сейчас мои запасы исчерпаны, а я хотел бы сохранить внешнее единообразие этой объемистой и тщательно оформленной рукописи. Не могла бы Ты прислать мне такую пачку? – Только бумагу, разумеется, без конвертов. Образец я вышлю Тебе этой же почтой.

Вальтер Беньямин – Гретель Адорно

Париж (без даты) [начало февраля 1934]

Сегодня – сейчас уже шесть часов утра – я надеюсь получить письмо, о котором Ты сообщала. По крайней мере, я уже приступил к своему. Прежде всего, сердечно благодарю за посылку, которая пришла ровно в срок, так что я смог выполнить свое обещание, данное отелю. Можешь себе представить, как это было приятно для меня. – Впрочем,