Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

ни в коем случае не должно затянуться. Поэтому я отвечаю Вам сразу. После визита Гретель Вы уже знаете, что вызвало мое столь длительное молчание; этот визит и намеки в Вашем письме устранили все недоразумения. Они определенно лежали в области нашей работы; я не мог подавить самые серьезные сомнения относительно некоторых Ваших публикаций (возможно, впервые за всё время нашего знакомства), а именно работы о французском романе [3490] и статьи о Коммереле [3491], которая даже причинила мне острую личную боль, после того как этот автор сказал, что таких, как я, нужно ставить к стенке – мне тут даже нечего добавить. Но, с одной стороны, спорные вопросы были слишком принципиальными и щекотливыми во всех отношениях, чтобы их можно было обсудить в письме, даже во время Вашего пребывания в Копенгагене; с другой стороны, за четверть года жизни в Лондоне я и сам чувствовал себя далеким от той свободы и уверенности, которую предполагало бы подобное обсуждение. Поэтому я молчал, ожидая, что кто-нибудь приедет и заберет меня с собой, как тут явилось Ваше письмо. Оно действует тем сильнее, чем больше дистанцируется от другого. Надеюсь, я не буду повинен в навязчивом вторжении, если признаюсь, что весь этот спорный комплекс связан с фигурой Брехта и тем кредитом доверия, который Вы ему выдали; и что он также касается принципиальных вопросов материалистической диалектики, таких как понятие потребительной стоимости, которому я сегодня так же мало готов отвести центральное место, как и раньше. Если я не ошибаюсь, Вы отказались от этих вещей, и мне кажется крайне важным заверить Вас в полной поддержке этого поступка, не опасаясь, что Вы найдете в ней выражение конформизма и инстинктов привилегированности. То, что Вы говорите о завершении периода эссеистики и, главное, о том, что Вы наконец-то приступили к «Пассажам», – по сути, самое радостное известие, которое я слышал от Вас за многие годы. Вы знаете, что в этой работе я действительно вижу частицу порученной нам prima philosophia [3492], и я желаю лишь, чтобы теперь, после долгого и мучительного застоя, Вы были настолько сильны в ее осуществлении, насколько требует ее необычайный предмет. И если я, не сочтите это за нескромность, смею вселить в Вас некоторые надежды относительно этой работы, то вот в чем они: Ваша работа когда-нибудь, в самых радикальных тезисах, без оглядки, реализует в теологическом духе и б у к в е всё, что в ней заложено (а именно без оглядки на те возражения брехтовского атеизма, который как обратную теологию нам, возможно, когда-нибудь предстоит спасти, но ни в коем случае не принять!); далее, она заметно уклоняется от внешней коммуникации с социальной теорией, смещая ее. Ибо мне кажется, что там, где речь действительно идет о самом решающем и серьезном, оно должно быть выражено целиком и полностью и достичь предельной категориальной глубины, н е исключая при этом теологии; но, потом, я считаю также, что чем больше мы помогаем в этом важнейшем срезе марксистской теории, тем меньше мы ее присваиваем, подчиняя извне; что «эстетическое» здесь революционно вторгнется в действительность несравненно глубже, чем классовая теория, действующая в качестве deus ex machina. Поэтому мне кажется неизбежным, что именно самые отдаленные мотивы – мотив «вечно того же самого» [immer das gleiche] и мотив ада – должны быть задействованы без каких-либо ограничений, и в то же время понятие диалектического образа должно быть изложено со всей ясностью. Кому, как не мне, лучше знать, что каждое предложение в Вашей работе начинено и должно быть начинено политическим динамитом; но чем глубже его заложить, тем мощнее он увлечет за собой. Я не осмелился бы давать Вам «советы» – я пытаюсь всего лишь выступить перед Вами, так сказать, в качестве адвоката Ваших собственных намерений, направленных против тирании, с которой следует поступить никак иначе, как Вы поступили с Краусом, – требуется лишь назвать ее по имени, чтобы она исчезла [3493]. – Кстати, как раз сейчас пассажи, похоже, получают важный импульс извне. Я прочитал в одном английском журнале о кино реферат новой книги Бретона [3494], которая, если не ошибаюсь, во многих отношениях очень близка нашим интенциям. Он выступает против психологической интерпретации сновидений и отстаивает толкование, опирающееся на объективные образы; и, кажется, приписывает им ключевое историческое значение. Всё это слишком близко Вашей тематике, чтобы не подвигнуть к радикальному повороту именно в главном пункте (где он, из реферата мне неясно); но, вызвав такой поворот, это могло бы стать очень важным, возможно, – какая параллель! – как Панофски и Заксль для книги о барокко [3495]! Я могу также добавить по поводу пассажей: мне кажется, это беда, если работа, которая должна означать интеграцию всего Вашего языкового опыта, будет написана на французском, то есть медиуме, который, даже при самом искусном знании, не может быть использован для той интеграции, которую предполагает диалектика вашей собственной языковой жизни! Если есть проблемы с публикацией, то адекватным решением мне видится п е р е в о д – но потеря немецкого оригинала означала бы для меня, sans phrase [3496], ни много ни мало самую серьезную потерю, которую пережил бы наш язык с тех пор, как Уланд сжег часть наследия Гёльдерлина. – Само собой разумеется, я сделаю для публикации всё, что в моих силах; лучшими мне видятся перспективы в Австрии, где [Эрнст] Кренек сейчас занимает ряд важных постов и, несомненно, предпримет всё возможное ради этой работы.

<…>

Я получил от Штернбергера и просмотрел его работы из Rundschau. Я не нахожу их столь же недостойными, как Фелицитаc [Гретель Адорно]; прежде всего, в статье о фотографии [3497] содержатся замечательные наблюдения, например касающиеся критики «вещественности»; работа о югендстиле [3498], конечно, – всего лишь некая опись. Я был бы рад, однако, если бы обживать эти территории нельзя было без оговорок и без таблички «Только для взрослых». Я аккуратно написал ему, что, хотя эссе действительно направлены против Хайдеггера, Ясперса и философии как формы, здесь тем не менее уместны лишь самые ценные и весомые философские категории. Всё это разрешится самим фактом существования работы о пассажах.

Теодор Адорно – Вальтеру Беньямину

Оксфорд, 5.XII.1934

И снова несколько слов о пассажах. Связь Вашего «коллективного сновидения» с коллективным бессознательным Юнга (из свежих публикаций которого я фактически ничего не читал кроме немаловажного эссе о Джойсе [3499]), конечно же, не следует отметать с порога. Но особое восхищение у меня всегда вызывало то, что Вы наиболее резко и непримиримо дистанцировались от того, что, казалось бы, было Вам поначалу близко: от Гундольфа в «Избирательном сродстве» [3500] так же, как от превознесения барокко иными, от экспрессионистов до Хаузенштайна и Цизарца, чья книга о Шиллере [3501] превосходит самые мрачные опасения. Да, я придаю этой Вашей интенции неизменно высокое значение; в определенной связи с категорией «крайность» [das Extreme], которая сейчас особенно важна для меня. Я ведь еще хорошо помню, как глубоко впечатлило меня, с добрый десяток лет назад, что Вы, хотя в то время еще более не терпящий возражений в теологических, теократически-онтологических речах, в самых резких выражениях разошлись во мнениях с тогдашним Шелером. Только в таком духе я и могу представить себе связь с идеями Юнга и отчасти Клагеса (чье учение о «фантомах» в «Действительности образов» из «Духа как противника…» [3502] относительно ближе других к нашим вопросам). Или, говоря точнее: именно здесь проходит граница между архаическими и диалектическими образами, то есть, как я однажды сформулировал это в отношении Брехта, материалистическим учением об идеях. Однако мне кажется весьма вероятным, что здесь можно найти связующее звено в споре Ф р е й д а  с Юнгом, который ничего не знает о нашем вопросе, но подвергает Юнга именно тому номиналистическому испытанию на прочность, которое, пожалуй, необходимо для того, чтобы получить доступ к праистории XIX века. В теснейшую связь с этим, то есть с диалектическим характером этих