Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

Поскольку я намерен пробыть в Иерусалиме не менее четырех месяцев, а то и дольше, время моего приезда не так важно, как в случае, если бы я приехал всего на несколько недель. Если мне придется встретиться с Тобой посреди семестра, я непременно сообщу. Через несколько недель я точно определюсь с датой.

Относительно моего финансового положения следует заметить, что помимо сумм, получаемых от Магнеса или через него, я могу рассчитывать на небольшие дополнительные средства от Literarische Welt. Однако мне приходится учитывать, что Дора в настоящее время не имеет постоянного дохода и пока неясно, как будут развиваться ее внешние обстоятельства. <…> От Ровольта мне пока ждать нечего. Поэтому, пожалуйста, похлопочи, чтобы Магнес прислал мне денежный перевод к первому сентября. Эту дату я просил его закрепить для начала выплат, когда мы общались здесь.

То, что Ты говоришь в своем предпоследнем письме об «Улице с односторонним движением», поддержало меня, как ничей другой голос. Твое мнение совпало со случайными репликами в журналах. Я мало-помалу всё чаще встречаю у молодых французских авторов места, которые в ходе их собственного движения мысли выдают лишь колебания, отклонения, влияние северного магнитного полюса, который сбивает стрелку их компаса. Этого курса я и придерживаюсь. Чем яснее предстает передо мной восприимчивость настоящего к этим влияниям, чем больше, иными словами, мне открывается оcтрая актуальность того, что я намерен делать, тем настоятельнее я предостерегаю себя не спешить с завершением. Истинно актуальное всегда приходит вовремя. Званый вечер не начнется, пока не прибудет этот последний гость. Возможно, тут напрашивается историко-философская арабеска по мотивам замечательной прусской поговорки: «Чем позднее прием, тем прекраснее гости», но всё это не обманывает меня в том, что риск этой работы выше, чем риск любой другой, за которую я брался до сих пор.

Вальтер Беньямин – Гершому Шолему

Лугано, 20.IX.1928

Конверт выдает почтовой маркой, а листок своим измятым краем, что я в отъезде. Это произошло внезапно и не затянется надолго. <…>

Я благодарю вас [3457] за указания в вашем последнем письме и отнесусь к ним со всей серьезностью. Итак, пришло время учиться читать. Мой дерзкий «Гёте» будет готов через несколько дней [3458]. <…> Тогда-то и начну читать. Одновременно возвращаюсь к работе над «Пассажами». Было бы великолепно, если бы постыдная писанина за деньги не тянулась изо всех сил к определенному уровню, дабы не опротиветь мне самому. Не могу сказать, что мне не случалось публиковать плохие тексты, но, несмотря ни на что, мне всё еще хватает определенного куража, чтобы писать их. Я чувствую себя уверенным в подобных делах, пожалуй, только рецензируя книги. <…>

Что до палестинских выплат, то я принимаю ваше предложение не обращаться к Магнесу до тех пор, пока я действительно не займусь учебой вплотную. Тут вы совершенно правы. Но я не хотел бы, чтобы эти выплаты были привязаны к дате моего прибытия в Палестину. Я пробуду там не меньше четырех-пяти месяцев. Но именно потому, что это надолго, мне до сих пор нелегко определиться с датой поездки; это может быть уже не декабрь, а январь. Мое пребывание у вас принесет мне огромную пользу на всех этапах изучения иврита. В одном вопросе Магнес согласится со мной, следуя нашим договоренностям, – я имею в виду их дух, а не только букву: что я могу рассчитывать на поддержку с момента, когда непосредственно примусь за обучение и перемещусь к центру своей работы. <…>

В Париж я не собираюсь, по крайней мере надолго.

Вальтер Беньямин – Гершому Шолему

Берлин, 18.X.1928

«Как же велик был наш шок, когда 18 октября совершенно неожиданно Беньямин сообщил мне, что получил всю сумму от Магнеса, и попросил меня горячо поблагодарить того от его имени» [3459].

Вальтер Беньямин – Гершому Шолему

Берлин, 30.X.1928

В обозримом будущем я не собираюсь браться за что-то более серьезное. Так что путь к занятиям ивритом свободен. Я только жду приезда своей подруги, потому что должен вместе с ней решить, где я буду жить следующие несколько месяцев, и это не обязательно будет Берлин. Фактический прыжок, который ивриту придется совершить через более близкие мне проекты, коснется теперь работы о пассажах. Но сюда весьма своеобразно примешивается еще одно обстоятельство. Чтобы избавить эту работу от слишком явного соседства с mouvement surréaliste [3460], которое могло бы стать для меня фатальным, как бы понятно и обоснованно оно ни было, я должен был мысленно всё больше расширять его и сделать его настолько универсальным, оставаясь в весьма специфических узких рамках, чтобы работа приняла на себя, уже чисто по времени и со всей полнотой власти Фортинбраса от философии, н а с л е д и е сюрреализма. Иными словами, я откладываю написание этой вещи весьма надолго, рискуя тем, что рукопись обретет такую же патетичную датировку, что и работа о трауершпиле [3461]. Я полагаю, что она вполне завершена, и на довольно несовершенный лад, чтобы можно было пойти на серьезный риск затягивания темпа работы, а значит, и растягивания ее предмета.

<…>

Я полагаю теперь, что приеду весной следующего года. Климатические соображения в принципе не играют для меня роли, так что давайте не будем брать в расчет подобные препятствия, если они могут помешать оговоренным срокам. Но Ты напишешь мне при случае, что помимо прочего необходимо учесть. Время еще есть.

Вальтер Беньямин – Гершому Шолему

Берлин, 14.II.1929

Я хочу признаться вначале, что нахожу Твое последнее письмо, на которое сим не медля отвечаю, в самом деле очень деликатным – в свете моего возмутительного поведения, потому что именно так это поведение и должно выглядеть.

Теперь к изложению обстоятельств, которыми оно продиктовано: прежде всего, это растянувшаяся на недели борьба, в которую меня ввергло данное Тебе (и себе) обещание приехать в Палестину весной. И вот я не исполняю его. Теперь я откладываю свой визит во второй раз и должен считаться с опасностью, что Ты перестанешь принимать меня всерьез. Правда, сейчас имеется два весьма настойчивых опасения. Я начну с того, которое меньше затрагивает Тебя и сильнее – меня. Первое заключается в том, что работа о пассажах, от которой я пытался уклониться с помощью сотни уловок (о чем свидетельствует нижеследующее), больше откладываться не может. Я не знаю пока, направлено ли это намерение на немедленное возобновление писания ее, я как-то и не верю в это. Но то, что обрисовывается внутри меня в данный момент, должно быть зафиксировано, чтобы вся эта затея не закончилась провалом.

Поэтому у меня нет иного выхода, кроме как заняться ивритом в Берлине, то бишь чистым изучением языка, немедленно, и продвигаться разом в двух направлениях – напряженная учеба и напряженное писание. Меня обуревает сотня сомнений, преграждающих мне путь. Однако каждое из двух моих намерений само по себе настолько чревато риском, что одновременное их осуществление уже содержит в себе причину кризиса. Пожалуйста, пришли мне с обратной почтой берлинский контакт для моих занятий ивритом. <…>

Внешней причиной является тяжелая болезнь моей матери: три месяца назад с ней случился удар, в последние же дни состояние резко ухудшилось. У меня есть все основания не отлучаться слишком далеко и надолго, ибо она при смерти. Мои дальнейшие планы таковы: поездка в Палестину осенью, по возможности вместе с Тобой, когда Ты вернешься из Европы. А до тех пор – нескольких недель в Париже, в остальном же никаких путешествий. <…>

О том, что кроме прочего занимает мои мысли в последнее время, Ты ясно поймешь из «Сюрреализма» – глухой ширмы, скрывающей работу о пассажах.

Вальтер Беньямин – Гершому Шолему

Берлин, 15.III.1929

Я рад слышать, что Ты, вероятно, не приедешь в Европу. Это позволит мне, стало быть, отправиться в Палестину по возможности еще до наступления осени.

<…>

Optime, amice