Записки адмирала Чичагова, заключающие то, что он видел и что, по его мнению, знал - Павел Васильевич Чичагов

всепокорнейшую мою благодарность вашему сиятельству за милость, соделанную мне доставлением его дружбы, яко дружбы человека, самого по себе способного отправлять всю службу столь священной обязанности и по крайней мере в равной степени священной и редкой и коей последствие <нрзб> для меня столь благоприятны. Мы оба обречены на жительство в Кронштадте; я сохранил за собой моего любимца “Ратвизана”, ему дан русский корабль, который находится в доках, и он в отчаянии, что должен оставаться на суше, когда море не покрыто льдом, и тем лишен удовольствия заниматься блоками, такелажем, оснасткой и многими другими вещами, прекрасными и весьма достойными, быть здесь не у места…”

III

 Шишков был назначен флаг-капитаном при Его Величестве, и в его Записках мы находим следующее указание: “Государь собирался идти на построенном вновь фрегате “Эммануиле” в Ревель. Для сего вооружалась в Кронштадте эскадра, с которой долженствовала соединиться другая, вооружаемая в Ревеле. Мне велено было съездить к адмиралу В. Я. Чичагову с предложением, чтобы он принял начальство над сими двумя эскадрами, но он от сего отказался, сказав, что он по крайней слабости своего здоровья и притом почти лишенный зрения — не в силах принять на себя обязанности”.

IV

 А. С. Шишков, как флаг-капитан Его Величества, был ближайшим свидетелем этих маневров, и в своих записках, характеризующих его именно с той стороны, каким выставил Шишкова П. В. Чичагов, описывает маневры, иронизирует и с полным откровением рассказывает до какой степени он льстил Государю. Так, например, он говорит:

“Нередко, чтобы перед рядовыми служителями показать себя занимающимся делами, по утрам хаживал он (Император) на бак (возвышенный в носу корабля небольшой помост) и там в тесноте, посреди шума работающих вокруг него матросов выслушивал читаемые перед ним докладные бумаги. Можно себе представить, что решения по оным не могли с должным вниманием быть обдуманы.

В один день подошел Император ко мне и сказал: “Как ты думаешь, скоро ли этот ветер переменится?” Я ответил: “Думаю, Государь, не скоро”. — “Почему ты это заключаешь?” — “Балтийское море, — сказал я, — во времена Петра Великого не видало развевающегося на водах своих штандарта: и потому мне кажется, ветр не перестает дуть с моря, покуда зрением на него не насытится”.

В другое время, вышел он наверх и, увидя, что я держу в руках тетрадь, спросил у меня об ней. Я отвечал, что это чертежи для походных строев. Он стал их рассматривать и сказал мне: “Если я захочу, чтобы корабли иначе построились, нежели здесь изображено?” Начальный вопрос сей привел меня в затруднение, ибо я принужден был отвечать, что этого сделать невозможно. “Для чего невозможно?” — подхватил он с некоторой досадой. Не зная, подлинно ли не имеет он достаточно о сем сведения или испытывает меня, стал я ему объяснять, что корабли не могут иначе составлять и переходить из одного строя в другой, как строясь на чертежах, определяемых чертой ветра.

Он выслушал меня терпеливо; но, по-видимому, не вразумясь хорошенько, сердитым голосом сказал: “Что мне нужды до ваших чертежей! Я хочу, чтобы делали то, что я велю”.

Увидя вышедшего в сие время на верх графа Кушелева, я тотчас указал на него. Граф, по извещении его о чем идет дело, стал то же самое говорить, что и я. Государь замолчал и пошел в свою каюту. Через несколько минут выходит оттуда один из приближенных к нему и говорит нам: “Что такое вы сделали? Государь очень вами недоволен; он, сойдя на низ, сказал: “Там два умника спорят со мной; я не пойду больше наверх и посмотрю, как они без меня управлять станут”.

При конце похода, хотя и недалекого, надлежало на фрегате отслужить благодарственный молебен, при окончании которого все корабли, по данному им сигналу, должны были палить из пушек. Государь, по отслушанию молебна вышел и приказывает мне: прежде поднятия сигнала о пальбе, поднять другой, изъявляющий иное повеление. Едва знак сей показался на мачте, как отдаленнейшие корабли начали палить из пушек; но приметя, что не тот сигнал поднят, тотчас перестали. Павел прогневался и приказал им сделать выговор. Я сказал Государю, что пошлю катер осведомиться об именах тех капитанов, которые сделали сию ошибку, и тогда повеление его исполню. Но он не хотел сего дожидаться и, указывая на один из кораблей, от которого виден был несущийся дым, сказал мне: “Вот этот палил. Выговор ему!” Я ответил, что по этому нельзя узнать, ибо дым мог на него нанесен быть от другого корабля. Видя себя затрудненным моими возражениями, он повелительно повторил: “Подними двум или трем, кому угодно; они между собой разочтутся”. После сих решительно сказанных слов принужден я был наугад изъявить записывающиеся во все журналы Царское за оплошность неудовольствие и произвел великие на себя жалобы капитанов, приезжавших ко мне с объяснениями, что не они палили. Но того уже никаким образом поправить было не можно”.

Шишков за это 10-дневное, странное и неудачное плавание был сделан генерал-адъютантом.

V

 Вот что писал П. В. Чичагов графу С. Р. Воронцову в сентябре 1797 года (Архив князя Воронцова Т. 19, стр. 13): “Вашему Сиятельству, конечно, уже известно, что вышло из всех знаменитых приуготовлений нашего флота. Полагаю, что ваше сиятельство еще столько милостиво ко мне, что позволите несколько занять себя моим происшествием во время похода.

Я был кратко похвален ни за что, мало награжден и обижен столько, как обижать можно, не бив кнутом.

Двое, Баратынский[399] и Шишков, пожалованы в генерал-майоры, чтобы быть при первом производстве контр-адмиралами, оба недавно из капитан-лейтенантов. Я сказался больным, отдал команду и подал прошение в отставку. В болезни велено адмиралу Пущину с доктором меня осмотреть, и с доктором, ко злу весьма расположенным; однако он приписал мне какую-то болезнь, и я оставлен в покое. Ожидаю вскоре решения без мундира быть в отставке; а я тужить решился только по <…>, а без мундира обойдусь весьма охотно. Баратынский этот, из Ханыкова флаг-офицеров, переменил должность на клеветника и везде злословит меня, сколько можно. Ежели он успеет, то для меня выйти может много худого; а буде нет, то я останусь со всегдашним к нему презрением и ко всем ему подобным, коих число здесь удивительным образом умножается”.

VI

 Живя в деревне и в ответ на пожелания графа С. Р. Воронцова поступить П. В. Чичагову снова на службу, последний писал между прочим ему (Архив князя Воронцова. Т. 19.