Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

оплот против неумолимой истории, – это значит сказать, что у русского либерализма не существует истории, что, пожалуй, не существует и самого либерализма, если понимать «либерализм» не только как ярлык для мирных сотрудников контрреволюционных сил. Русский либерализм, как политическое и общественное движение, не имеет собственной истории, ибо он никогда не был самостоятельным движением, политическим и общественным. История российского либерализма вся целиком умещается в истории российской контрреволюции.

* * *

Господин Милюков – талантливый человек. Некоторые статьи, вошедшие в его книгу, когда-нибудь будут почитаться образчиками политической прозы. Беда его лишь в том, что политика его особого рода: это прежде всего и после всего – дипломатия. Его искусство писать есть искусство печатно вести переговоры, причем старушка история ни разу еще не дала ему возможности вести переговоры при сочувствующей аудитории. Наоборот, переговоры приходилось скрывать, вести их надо было так, чтобы сокровенный смысл их был ясен лишь посвященным. Ради непосвященных приходилось закутывать их как можно лучше в байковые одеяла конституционной законности и законной «непримиримости». Только теперь, читая статьи г. Милюкова подряд, одну за другой, в хронологическом порядке, можно почувствовать ту внутреннюю дрессировку, ту тонкость обоняния, которая давала возможность г. Милюкову день за днем разговаривать со страниц «Права» и «Речи» с владыками России, с кн. Святополком, с гр. Витте, с ген. Треповым и т. д. Всегда и постоянно, при всех условиях, правительство – любимый собеседник г. Милюкова. И он умеет с ним говорить. Он говорит с ним и тогда, когда оттуда, с этих недоступных высот готов грянуть гром, и после грома, когда готовы его слушать и когда не слушают, когда ласкают и когда гонят вон; он тщательно выбирает слова и оттачивает фразы, он иногда грозит, чаще предупреждает об опасностях, идущих снизу, убеждает, разъясняет, ловит на слове, играет на самолюбии, пытается поссорить г. Витте с Треповым и монархистов звездной палаты с Горемыкиным, ждет исправления. Он – лучший публицист к.-д. партии, потому что лучший парламентер. Уступчивость г. Струве, коленопреклоненность г. Родичева, «тон» г. Набокова, эти существенные качества людей, охваченных горячкой примирения, но плохих дипломатов, г. Милюков научился заменять достоинствами хорошего дипломата, выдержкой и рассудительностью шахматиста. Не его вина, если его обычные партнеры оказывались не только шахматистами. Он играет по-своему честно, и думал, что честностью гарантировал себя от ударов кулаком по самой доске. Не его вина и в том, что после такого удара ему приходилось немедленно лезть под стол, чтобы там искать почти обеспеченный выигрыш. Он берет все, что можно, и там, где находит.

Русский либерализм не имеет истории. Не имеет он и публицистики. Ибо ему нечего защищать, кроме своего неутолимого желания быть собеседником «верхов». А здесь достаточно дипломатии.

Теперь в книге г. Милюкова этот либерализм жаждет оправдания. Он пользуется передышкой революции, чтобы бросить ей вызов, в длинном свитке перечисляя те удары, которые нанесла ему «улица». И «улица» вправе спросить его, кому он служил и что сеял.

Читатель извинит нас, если мы ограничим свою работу именно этой задачей и не будем затруднять его полемикой с самим г. Милюковым. Это было бы безнадежным предприятием. Полемика с г. Милюковым по поводу данной его книги необходимо свелась бы к выяснению наших с г. Милюковым разногласий по поводу движущих сил и перспектив российской революции. А если бы даже мы и чувствовали хоть какую-нибудь потребность в ревизии наших взглядов на этот предмет, то производить ее в связи или даже по поводу книги г. Милюкова нет никаких оснований. Хотя книга его и названа «Годом борьбы», г. Милюков не удосужился хотя бы раз вплотную заняться анализом той действительной борьбы, которая шла на русской земле. Анализ состояния духа высших сфер, анализ актов, оттуда исходивших, наконец, анализ партий, групп и слоев, стоящих правее к.-д., отнял у г. Милюкова время, потребное на изучение движения широких масс. В результате об этом движении, об этой «стороне» революции г. Милюков ничего не знает. Революция и массы для него элементы посторонние, всегда опасные, всегда портящие его чертежи, всегда задерживающие ход шахматной игры, всегда явление, требующее «лечения» патентованными способами либерализма, и, на случай их появления на той арене, где действует г. Милюков, у него один прием – уйти в сторону. У человека, который практикует по поводу революции этот прием, нельзя научиться ее пониманию. Революции нечему учиться у проторговавшегося либерала, достаточно лицемерного, чтобы назвать свое ремесло маклера «борьбой», достаточно откровенного, чтобы не скрывать, что «обезоружить революцию» – его постоянная задача.

2. Кадеты накануне революции

Есть миф, – он очень усердно распространялся еще очень недавно, – что элементы, из которых создана была партия к.-д., способны, хотя бы спорадически, становиться на точку зрения революции. Ходило предание, что именно в эпоху дооктябрьскую и в самые октябрьские дни партия сочувствовала революционной борьбе народа и готова была связать с ней свою судьбу. Г-н Милюков задался целью опровергнуть это несомненно ложное представление. С этой целью он предпослал сборнику своих статей 1905 —1906 гг. статью 1904 г., посвященную «задачам земского съезда 6 – 9 ноября 1904 г.». Статья эта поистине может быть названа «пролегоменами ко всякой будущей дипломатии», и хотя г. Милюков после нее далеко ушел вперед, она по праву занимает свое место в сборнике. В этой статье в наличности весь тот арсенал, которым и впоследствии действовал г. Милюков, и если здесь нет еще элементов чисто контрреволюционной позиции, то только потому, что г. Милюков в те времена, в ноябре 1904 г., и не подозревал самой ее возможности.

Г-н Милюков приписывал съезду 6 ноября чрезвычайное значение – «и по его характеру, и по моменту созыва, и по содержанию вопросов, подлежащих его решению». Г-н Милюков знал уже тогда об «общегосударственной необходимости», то есть о необходимости свержения самодержавия, и об «общем подъеме настроения», то есть о росте революции. Казалось бы, человеку, познавшему эти две серьезные вещи, естественно было обратить внимание на те средства, которые помогли бы «настроению» отлиться в какие-нибудь серьезные формы сплочения и действования; естественно было бы обратиться к тому морю, которое, видимо, начинало бурлить и выходить из берегов, в развитии самого этого движения искать методов воплощения в жизнь «общегосударственной необходимости». Пусть буржуазный демократ разошелся бы с демократом небуржуазным в оценке желательных методов и понимания размеров «необходимости» – вся российская история толкала его туда, где совершался этот подъем, и требовала, чтобы он там, внизу, закладывал фундамент надвигающейся борьбы. Организованность вражеской силы требовала для серьезной борьбы