Зомби-апокалипсис русской литературы - Лев Валерьевич Рыжков

Симпатичный в целом фрагментик. Каждый из нас в детстве как-то прикипел к нему душой, совпал внутренними вибрациями. Он совсем нам не чужой — этот шкодливый пацан. Многие из нас узнавали в нём себя. И его приключения, этого мальчишки, мы переживали, как свои.

Значимость Дениски Кораблёва не так чтоб велика. Она, безусловно, меньше, чем у Винни Пуха, Карлсона, «Ну, погоди!», братьев Электроников и Алисы Селезнёвой. Но больше, скажем, чем у Баранкина, который «будь человеком». Сквозь этот фрагментик проникает лучик, который душу, в общем-то, греет приятным таким светом.

И вот именно поэтому Денис Драгунский нам и интересен. Грубо говоря, это всё равно, как если бы Буратино книгу написал. Смеётесь, вижу. Ну и зря. Абсолютно сопоставимые по функционалу фигуры.

И понятно, чего мы, хрычи, ждём. Погружения в детство. Вот в эту не то чтобы беззаботность, а просто — хоть на секунду помолодеть, стать собою прежним. Поэтому да — с этой точки зрения труд Драгунского заслуживает интереса. Тем более что чувство сильное.

Я вот, например, недавно приехал в Сибирь, где родился и не был целую вечность. Побродил по старому району. И очень мощно, друзья, детством шандарахнуло. Нахлынуло прямо. Ценное ощущение, на самом деле. Которое, к сожалению, не поймут те, кто живут там же, где родились.

В общем, чего-то такого мы и ждём от мемуаров сказочного героя младенческих лет. Чтобы детство накрыло с головой. Чтобы осыпалась вся чешуя и короста взрослой жизни. Пусть она нарастёт потом! Но сейчас надо, чтобы непременно осыпалась.

Члены жюри «Большой книги» — конечно, тоже в душе дети. Герой им симпатичен. И только вперёд! Думаю, не сильно ошибусь, если предположу, что именно поэтому Драгунский-младший, как острый нож сквозь тёплое масло, прошёл в шорт-лист.

И вот мы знакомимся с Дениской поближе. Но что же мы видим? То, зайцы мои, что

Дениска писает и какает

А ещё матом ругается, чванится, дерётся. А с тринадцати лет — ещё и курит! И пьёт. Притом при родителях. И даже перед школой. Дышит сквозь пионерский галстук, чтобы с перегаром не спалиться.

Нет, это всё, конечно, хорошо. Благодаря продуцированию отходов жизнедеятельности герой как раз и получается живым. Это нужно только приветствовать.

Всё так, золотые мои. Но есть одно маленькое но. Денис Драгунский, как я понял, прочитав без малого пятьсот страниц этих мемуаров, немного грешит чрезмерностью. Впрочем, даже не немного.

Вот, например, сами эти мемуары. Они содержат почти пятьсот страниц. То же самое можно было бы сказать на объёме вдвое меньшем. Да, многабукв. Но это не так чтобы претензия или аргумент. Это деталь, зайцы мои. Она иллюстрирует избыточность. Ну немного (хотя прилично так) с объёмом автор переборщил. Отчего и читать уже к концу становится муторновато и однообразно.

Склонность делать чрезмерное и не видеть золотого сечения здесь очевидна. Потому и текст многословен, и царство повторов — и лексических, и смысловых. Например, вот:

«Времена были голодные. Передачу собрать было трудно. Времена были, повторяю, голодные, поэтому эти передачи (сухари, сало, сахар, баночку варенья), конечно же, тюремщики не выбрасывали. Они все это съедали. А может быть, относили домой, своим не слишком сытым родным.

Мне вдруг показалось, что вот эта еда, переданная давно уже убитым людям и сожранная кем-то другим (скорее всего, палачами, а также их невинными детишками и бедными женами), есть некий смертельный яд, проникший в тело нашего народа. Можно ли этот яд, как говорится, „изблевать из уст нации“? Или он так и будет отравлять нашу жизнь на поколения вперед?»

Не будем придираться к идеологемам. Будем думать, автор перед Шубиной повинность избыл. Пример этот я вам привёл, чтобы вы поняли, золотые мои, из какой лексико-семантической органики слеплен текст, насколько он избыточен. Достаточно простую мысль Драгунский излил максимально возможным количеством букв. Тут и повторы тезисов в одной строчке, и список продуктов, и патетика.

Вязкий язык, как мы видим. Хотя простой. Но без каких-то открытий и афоризмов. Такое равномерное побулькивание.

Драгунский, как опытный профи, сам видит свою проблему. Вот как он о ней говорит:

«Впрочем, литература — одна из самых несправедливых вещей на свете. Еще несправедливей, чем игра на валютной бирже. Два пункта налево — и ты богач, два пункта направо — и ты без штанов, но поди знай, когда надо сдвинуть полозок налево, а когда направо?»

Но возвращаемся к Дениске. Если у Драгунского-старшего он был органичен, то у младшего

Дениска чрезмерен

Ну ладно, писает, какает. С кем не бывает? Ну а вот с этим как быть?

«Обычно меня укладывали после обеда полежать, „чтобы жирок завязался“, как говорила бабушка, рисуя круг пальцем вокруг моего пупка. Я лежал на раскладушке под деревом и смотрел, как эта девушка бегает взад-вперед, и особенно мне нравилось, когда она вдруг как-то странно садилась на крыльце и почему-то клала на низкие перильца свои босые ноги. Наверное, чтобы ноги от беготни отдохнули, она на пять минут закидывала их вверх. Но мне издалека казалось, что это вовсе не ноги, а пиписька. „Пепочка“, как говорила моя мама. Я еще пребывал в том возрасте, когда был убежден, что у мальчиков и у девочек пиписька устроена одинаково. Вот, кстати, беда детей, которые не ходят в детские сады. Да, мне казалось, что она достает и показывает — не мне одному, конечно, а так, всему свету — показывает свою толстую розово-красную, как я тогда думал, большую пипиську».

Такой вот первый, как я понимаю, сексуальный экспириенс. А вот Дениска пробует силы в том, чтобы ругаться матом:

«Но мне, как нарочно, все время хотелось ругаться. Правда, я ругался только чертом засра́ным, потому что скоро забыл то слово. Я сдерживался изо всех сил. Не всегда получалось. И я с наслаждением кричал какому-нибудь приятелю: „Ах ты, черт засра́ный!“»

Родной дядя рассказывает Дениске о постельных подвигах, а бабушка учит сквернословить:

«Все эти скандалы заканчивались словами „их как аф дир“, что в переводе „срала я на тебя“. Надо признаться, все бабушкины шутки были жутко фекальные. Бесконечные словечки типа „штик дрек“ (кусок дерьма), „кус мир ин тохес“ („поцелуй меня в жопу“). Ах, сколько раз мне приходилось спорить с друзьями-евреями, которые уверяли меня, что нужно говорить не „кус ин тохес“, а „киш ин тухес“. Наверное, это диалектные различия. Последний вариант более южный, а первый ближе к Литве. И было еще очень кудрявое выражение „Блисчет ви