Зомби-апокалипсис русской литературы - Лев Валерьевич Рыжков

А ужасов советской власти Драгунский выдумать так и не смог. Разве что злая учительница в школе:

«Однажды Раиса Ивановна диктовала, а я писал, скрипя пером и макая его в чернильницу, как вдруг почувствовал, что перо тычется в сухое донышко. Я сидел на второй парте, близко от учительского стола. Поднял руку. „Чего тебе?“ — вполне дружелюбно спросила Раиса Ивановна. „Раиса Иванна, у меня чернила кончились“, — сказал я. (…) Итак, Раиса Ивановна посмотрела на меня и отчетливо, довольно громко сказала: „Пиши соплями“».

И, надо сказать, что Денис, как послушный мальчик, совету последовал.

2024

Е

Гинекологические гримуары Михаила Елизарова

(Михаил Елизаров. Скорлу́пы. Кубики / под ред. Елены Шубиной. М.: АСТ, 2023)

Представлять публике Михаила Елизарова не надо. Он всем прекрасно известен, многими искренне любим. Издаётся в Редакции Елены Шубиной. Архилауреат этот является своего рода raisondètre Редакции Елены Шубиной. «Пиши, что хочешь, — говорил мне один альтерлитовский автор в комментах к очередной критике, — но в июле у Шубиной выходит новый сборник Михаила Юрьевича Елизарова, и я его куплю». Июль миновал, сборник вышел. Я его тоже, конечно же, купил. По совершенно конской (1000+) цене. Да ладно, всё-таки новый Елизаров, чего уж жмотничать?

Сборник «Кубики» 2008 года был микроскопической книжечкой. Я не то чтобы надеялся, а даже вовсе не сомневался, что он — всего лишь небольшая подвёрстка. Он же маленький! Но нет. «Кубики» — это бо́льшая часть книги. Примерно 60 %.

А новых текстов всего четыре. Видимо, по рассказу за каждый год молчания. Последняя-то книга, роман «Земля», у Елизарова-то выходила аж в 2019 году. Давно.

Но вот что об этих текстах говорит сам автор на обложке:

«…это четыре различных механизма сборки текста: от максимально традиционного, претендующего на автобиографичность, до „экспериментального“ — разумеется в понимании автора. Сто лет назад формалисты изучали так называемый приём, как самодостаточную сущность текста. Перед читателем четыре различных приёма, четыре формы».

Понятно, что Елизаров кокетничает. Это нормально для большого автора — поприкалываться над читателем. Мол, ерунду написал, самому стыдно. И что-нибудь мощное вдруг задвинуть. Американский классик Пинчон так любил дурить читателя. А российский без-пяти-минут-классик Елизаров — чем хуже, ха-ха? Да ничем. И в Джойса решил поиграть. Поди, плохо?

А на самом-то деле что нас может ждать? Залп в вечность из четырёх стволов, никак не меньше. Во времена-то живём непростые. А великий писатель (или претендующий быть таковым) — он своему народу пастырь. Наставляет, направляет, дарит свет и мудрость. Спросите у Пушкина.

Вот и Елизаров, обласканный на Нацбестах автор, почти великий писатель, скажет, непременно скажет слово мудрое. Может, горькое. Ему по статусу меньшего говорить не положено. О том, куда мы идём, зачем. Что делать и кто виноват. И возраст у Елизарова уже подходящий. 50 лет. Зрелый уже. Лев Толстой к пятидесяти написал уже «Войну и мир», «Анну Каренину». Уже проповедовал.

Но давайте раскроем книгу и посмотрим на

Первый рассказ

Он, как и весь раздел с новыми текстами, имеет название «Скорлу́пы». Оценим первое предложение. Ведь перед нами великий мастер — и его стартовый мазок на полотне. Что же там: «Все счастливые семьи похожи друг на друга…»? Гряньте что-нибудь неповторимое, Михаил Юрьевич!

И вот:

«Первый аборт Никанорова сделала, ещё будучи выпускницей ПТУ, и с тех пор не останавливалась, потому что предохранялась весьма сомнительным способом, подслушанным когда-то в общаге на девичьих посиделках».

Да, друзья. Таковы оказались первые слова великого мастера после четырёх лет тишины. Ну ладно. Смеяться не будем. Мало ли как дальше повернётся?

Но что мы видим в этом первом предложении? Ну, во-первых, бездушность. Героиня не называется по имени. Только фамилия, только Никанорова. Есть такая примета — у того же Елизарова (в подвёрстанных «Кубиках», например) она действует: если героя называют только по фамилии, ничего хорошего его не ждёт. Вот смотрите сами. Ту же Никанорову по имени как-нибудь назови — Света там, Настя — сразу человека видеть начнёшь. А это не входит в задачу автора. Надо этого человечка, Пакина-Ракукина, замучить. Вот эта фамилия на тощих ножках, она призвана обозначить лишь порицаемую функцию, за которую будет растерзана под довольное покрякивание читающих Елизарова хипстеров.

Во-вторых, видим канцелярит — это и «будучи выпускницей» и «способ, подслушанный», и сам лад стартового предложения, в которое, по традициям графоманских стартов, понапихано всего разного и побольше. Господи милостивый! Я произнёс слово «графоманский» применительно к Михаилу Юрьевичу? О нет! Отсохни, мой язык! Случайно вырвалось.

Но дальше у нас идёт что-то про арифметику менструального цикла. И финалом абзаца служит вот это наблюдение:

«Время было советское, презервативы хоть и лежали в аптеках, но идеологически были настолько чуждыми, что стоили по две копейки штука, как символ бесполезности и абсурда».

Я завис, друзья. Блин, я покупал презервативы под занавес советской власти. Аптекарша смотрела строго, но про идеологическую чуждость изделия № 2 ничего не говорила. И в школе молчали. А за две копейки можно было позвонить из будки.

И вот да, друзья. Разомкнув немотствовавшие четыре смены годового цикла каменные уста, исполин исторг про аборты в ПТУ, менструальные циклы, зафиналив коаном про резиновые изделия. Ну бывает. Ладно.

Но посмотрим, собственно, на историю. Предназначенная на заклание Никанорова бледна, как моль, но заниматься сексом, предохраняясь арифметикой, любит.

«В будни Никанорова работала швеёй в ателье, по вечерам и в выходные разнообразила свой быт совокуплениями».

Бр-р, друзья. Тут дело даже не в ироническом канцелярите («разнообразить быт»). Сама интонация… Кого же она мне напоминает? А вот была на рубеже XIX и XX веков такая популярная писательница, госпожа Чарская. Сентиментально-назидательные романы писала. И вот прямо как будто её пером процитированное предложение выведено.

Но уже не вызывает сомнения, что за распущенность Никанорова будет наказана. Никанорова любит делать аборты:

«А я люблю аборты делать, после них себя такой чистой чувствую, свободной, будто крылья вырастают».

Дальше следуют описания абортов, от которых я вас, давайте-ка, избавлю. Однажды Никанорова приходит на очередной сеанс. И происходит следующее:

«Видимое человеческому взгляду кровавое мясо покинуло матку, а вот окружавшая зародыша оболочка, состоявшая из телесного тепла и невидимого света, — она осталась, как энергетический объём плода, который был по-своему жив, хоть и смертельно напуган».

В общем, зародыш Степан выжил. Он назван по имени. К нему автор относится лучше, чем к чайлдфри Никаноровой. И, в общем, невидимый зародыш