Зомби-апокалипсис русской литературы - Лев Валерьевич Рыжков

трудовую Германию и силком гонят рабочих и крестьян на фронт. Но это было не совсем верно. Многие немцы записывались в ополчение добровольно. Они защищали свою родину. Свою чёртову злобную, преступную родину».

В промежутках между боями захватчики успевают ещё и пограбить, как без этого?

«Бывало, что солдаты захватывали хорошие трофеи — винные подвалы или кладовые с колбасами и сырами. Долгом чести считалось послать презент соседям-артиллеристам или танкистам поблизости. Но никогда не отправляли подарков морякам, даже если была такая возможность».

Воюют с немцами жестоко, не дают пощады.

«…Немцы выбрасывали белый флаг и выползали из своего укрытия с поднятыми руками. Таких не щадили. Кончали даже под белым флагом. А бывало и хуже. Когда мимо гнали толпы военнопленных, бойцы отталкивали конвоиров и вытаскивали людей в „каиновой форме“ — власовцев. Их расстреливали тут же у всех на виду».

Поляк Клеховский говорит: «Просто вы, русские, влезли не туда, где ваша история». Красная армия в «Тенях тевтонов» — это некое хаотичное стадо мародёров, карателей, неумех, закидавших несчастную Пруссию трупами. И, конечно же, насильников! Вторая (после мессалины Луданной) женщина в романе — это немецкая девушка Хельга:

«Судя по неровным прядям, она сама обкорнала себе волосы, чтобы в комбинезоне походить на мальчика — боялась насилия русских солдат».

Что тут можно сказать? Ей ещё повезло, что не вошли американские, тогда и такой маскарад бы не спас. Вообще, за женские образы в романе мне, как читателю, было как-то неловко. Всего женщин в тексте — 2,5. Что это за 0,5 женщины — не скажу, будет спойлер. Но все эти дамы — потрясающе неинтересны. Какая-то потрясающая скудость, как в унылой общаге.

Но вернёмся к описанию исторических событий. Может, мне показалось, но про немцев Иванов пишет более душевно. Во всяком случае, они — не такие исчадия, как «ввалившиеся» русские. Во всяком случае, между людьми немецкой национальности по тексту романа возникает что-то вроде любви, а не общажной случки. Вот, например, история девушки-трансвестита Хельги. У неё был жених, которого звали Зигги (привет, Дэвид Боуи!). Он познакомился с Хельгой на балу.

«Все девушки были прекрасны, а все юноши — как морские боги. И глаза у Зигги Киперта оказались цветом подобны Атлантике, — пишет маэстро Иванов. — Еще все было хорошо: война остановилась на границе, и Зигги мечтал о рейсах к побережью Флориды или устью Ориноко. Они (побережье с устьем, надо думать. — Л. Р.) целовались под фонарем, как в песне „Лили Марлен“».

Убогая идиллическая сусальность образцового немецкого бытия напоминает повесть «Верные друзья» коллеги Иванова — Евгения Водолазкина. Любовь, порушенная войной. Хорошие люди, вышедшие с оружием на прогулку.

Зигги идёт защищать фатерлянд. С немцами всё как-то странно. Они тоже — понятно, не агнцы, но все их злодеяния по тексту — какие-то вымышленные. Например, в начале 1945-го в восточной Пруссии решают уничтожить еврейских женщин. Хотя откуда бы им там остаться, за двенадцать-то лет нацизма? Но тем не менее несчастных гонят в штольни.

«Там, в штольнях, был ад: обреченные женщины взбирались на груду трупов — чтобы потом солдатам не надо было затаскивать туда их тела, поворачивались, и солдаты стреляли им в лицо».

Безусловно, изуверство. Но граничащее с графоманским бредом, уж извините. Расстреливают почему-то моряки, не СС.

Отдельно «прекрасны» драки. Они есть. И вот одна из них. Бьётся как раз «танцор» Зигги с красноармейцем Нечаевым. Советский солдат только что (не смейтесь) из ресторана, сытно пообедал и решил «погонять дурака» с немкой. А там её жених, устраивает истерику: «Пойдём со мной, в катакомбы!» Пистолетом размахивает. И начинается.

«Володя кинулся на моряка, целясь поймать ножками стула в захват его руку с пистолетом. Моряк не ожидал атаки. Парабеллум со стуком (гоп со смыком. — Л. Р.) отлетел в сторону. Володя и моряк с грохотом (а еще цыганочка с выходом. — Л. Р.) повалились на пол. Моряк был меньше ростом, увёртливее, да и стул мешал, поэтому Володя пропустил мощный удар в живот».

А учитывая, что боец только что из ресторана, рискну предположить, что после удара в живот ему стал мешать стул другого рода и с другой стороны.

* * *

Есть ещё и средневековая линия. Тут мы видим Тевтонский орден на закате могущества. Уже был разгром при Грюнвальде. А сейчас поляки осаждают столицу Ордена — Мариенбург. Защищают наёмники — из числа разгромленных четверть века назад чешских гуситов. Солдаты удачи в какой-то момент понимают, что им не заплатят, и сами вместо врага начинают штурмовать замок. Собственно, здесь у нас имеет место единственно более-менее интересная батальная сцена. Но ощущение дежавю не покидает и здесь. Где-то я это уже читал. Ах, ну да! В трилогии автора «Ведьмака» Анджея Сапковского «Божьи воины». Тоже гуситы, и примерно тем же образом бьются — ну надо же! — тоже таки с рыцарями.

Но это исторический фон. А канва такова, что предок польского профессора Клеховского Каетан тоже ищет меч Лигуэт.

Иванов — не Дэн Браун. И легендирование артефакта даётся ему очень спотыкливо, не захватывающе. Так и вижу творческие мучения. «Так! — думает писатель. — Чем знаменита эта хреновина? А пусть ей голову Иоанну Предтече отрубят! И пусть он ещё рубит всё вообще! Даже камень! И тому, кто рубил, пусть ничего не будет!» Но тут автор и сам запутался, что бы это значило. Оставил зарубку — должно быть третье свойство. И страниц через сто придумал: «Это, короче, такой зомбирующий меч. Все, кого им проткнут, становятся зомби-берсерками и бьются за того, кто их убил!» За этой архаичной вундервафлей идёт охота в прошлом давнем и в относительно недавнем.

Историческая часть — это топорное фэнтези. Нелогичное, путаное, с роялями в кустах и спецэффектами. Мертвецы поднимаются из гробов, как чёртики из шкатулок. Демоны похищают рыцарей. Вот сцапали рыцаря когти острые, понесли по воздуху в ночи тревожной, но тут:

«…на выпуклости пресвитерия стояла огромная статуя Девы Марии. Библейские очи Девы зажглись багровым и гневным огнем. Двойная молния полыхнула в инфернальной тьме и хлестнула по демону, словно кнутом по бешеной собаке. В беззвучии зимних небес раздался треск и взвился вопль: запорхали тлеющие перья. Обожжённый демон метнулся куда-то назад и от боли разжал когти».

Тут прекрасно всё. И лазер в глазах Богородицы, и порхание тлеющих перьев, и метание «куда-то назад». То есть не просто назад, а каким-то особым образом. Что-то даёт это «куда-то» Иванову, как великому, должно быть, стилисту. Ещё великий стилист, как мы видим в этом эпизоде, не очень различает падежи