Зомби-апокалипсис русской литературы - Лев Валерьевич Рыжков

«Наконец пришло время родов. Вечером, в момент соития, у Никаноровой отошли какие-то газы — вонючая разновидность плодных вод, которые и мужчина, лежащий на Никаноровой, и сама Никанорова восприняли как обычный кишечный конфуз. Безболезненные схватки совпали с оргазмом. Потом Никанорова пошла подмываться — и в ванной разрешилась невидимым младенцем».

Родила — и сама не заметила. Не, ну а чё? Елизарова, конечно, в основном мальчики читают. Гики, хипстеры. Хотя и девочки ведь тоже. Особенно после показа сериала «Библиотекарь». А он им, не моргнув глазом, выдаёт: родила и не заметила. Но дальше будет хлеще. Потому что мы вдруг получаем

Гинекологическое фэнтези

Знаете, на ум приходят малолетние прыщавцы, ни разу не видевшие предмета своих поллюций. Вожделенный орган живёт в их фантазиях какой-то особой, отличной от реальности, жизнью, обладает невероятными свойствами. Но ладно прыщавцы, делящиеся своими фантазиями на стенах мест общего пользования. Но Михаил Елизаров? Лауреат пятидесяти лет? Велруспис? Его-то что в пубертатную небывальщину понесло?

Ответа нет, друзья. Может быть, причиной — кризис среднего возраста, седина в бороду — бес в ребро? Но женские гениталии, вокруг которых всё вертится в первом тексте, описаны очень неаппетитно, никакого томления пассажи Елизарова про интимные места женщин — не порождают. Зажмурьтесь, цитата:

«…Никанорова испытывала постоянную вспученность в области гениталий».

Ну так ничего удивительного, потому что там, в этой области, поселился невидимый младенец.

А чем же зародыш Степан питался, спросите вы? А вот!

«…В груди Никаноровой обнаружился некий прототип молока, невидимый жидкий субстрат, развившийся вместе с плодом».

Это все, думаете, дикости? Их много. Давайте-ка избавлю вас от цитирования.

Есть недоумение: как такой матёрый писатель может не знать, как устроена репродуктивная система женщин? Впрочем, автор и сам понимает, что порет что-то несусветное. В одном месте он вскользь пробрасывает:

«…вопрос из области парапатологического акушерства».

Вот как кроет велруспис Елизаров возможные претензии. Взятки гладки!

Дальше в темпе. Потому что впереди ещё три текста, а объём нашей рецензии — не резиновый, как какой-нибудь «идеологически чуждый презерватив».

Пуповина рвётся. Зародыш Степан сбегает, бессмысленно тусуется по городу, дерётся Щелкунчиком с крысами, катается на бомжах. Когда возвращается домой, обнаруживает, что мать умирает в муках, от фантастической женской хвори. Малыш её добивает, вставляя ей во влагалище ядовитую свечу (не спрашивайте). Ну там ещё и врачиха умирает. А отомстивший за себя и собратьев зародыш Степан уплывает в канализацию на околоплодном пузыре.

И вот вы спросите:

А какая же здесь мораль?

На поверхности бултыхается вывод: аборты — плохо! Но нет, конечно. Михаил Елизаров — слишком умелый писатель. Он умеет фаршировать смыслами пространство текстов. Знает, как это делается. Простой, «скрепный» вывод, преподнесённый с прямодушием г-жи Чарской, — не тот случай.

Но вообще, конечно, странно. Великий российский лауреат в долгожданной нетленке словно бы говорит, как в родном своём Ивано-Франковске: «Шо, российский читатель? Вот тобi п…да!» Давайте пофиксим этот момент, он важен для дальнейших выводов.

А сейчас включим графа Бенкендорфа и поищем в кармане повествования скрытые фиги. Вот, например, в начале рассказа Никанорова приходит на очередной аборт, и ей попадает в руки брошюра — «дневник зародыша». Вот у него формируются ножки-ручки. А на двенадцатой неделе «зародыш сухо и трагично сообщает: „Сегодня моя мама убила меня“».

И вот чуть дальше у нас такой пассаж:

«Она работала, вязала свитера, вечерами совокуплялась и смотрела телевизор, втайне надеясь, что от неё наконец-то ушла ужасная способность производить маленьких строчащих дневники существ».

А зародыш у нас — проявление духа, не телесная манифестация. И таким образом, получаем, что безымянная Никанорова — это родина, Россия. Ей на фиг не нужны «творческие» зародыши. Она исторгает их из себя. Но вот самый везучий из них рвёт пуповину и отчаливает в большую жизнь в канализации.

В принципе, срастается. Но будем знать, что идея рассказа — не нова. Самое известное произведение о зародышах-убийцах — рассказ 1975 года Харлана Эллисона «Кроатоан». От души рекомендую. Великолепная жуть. Что характерно — без выворачивания гениталий. Рассказ, в принципе, очень известный. И вот надо же — как похож-то!

Но давайте рассмотрим

Второй текст

Он называется «Санёк» и представляет собой подобие философского трактата, в котором вместо слова «дух» имплементировано имя «Санёк». Вот как это выглядит:

«У того же Гуссерля вообще нет субъекта, а лишь Санёк, „выглядывающий из каждого ебла“ (как сказал бы доморощенный философ Терентьич). У каждого есть свой Санёк, и все мы есть у Санька. Нет того, кто думает, кто сомневается, только „жизненный Санёк“ думает о „жизненном Саньке“ — Санёк санькует».

Сам Санёк — это такой дворовой алкоголик, фактически каждая реплика которого звучит так: «Пошёл нахуй!» У него есть шаблонный пьющий друг Терентьич, который изрекает что-то вроде:

«— Космогонево, бля! — брызжет пивной слюной со своего ящика Терентьич. — Гностицизм — это ж феноменология говнища!»

Впрочем, избавлю вас от цитат. Обращу внимание на единственно важное, что брезжит в этом тексте под занавес:

«„Санёк“ — это русская система творения феноменального мира».

Запомним это, как и то, что в финале Санёк по пьяной лавочке гибнет.

Этот размазанный на тридцать страниц трактат — абсолютно нечитаем. Это квазинаучная шняга про «Санькование Санька Саньком» с матерными бухими диалогами. Странно, но раньше субъективным идеализмом в ипостаси солипсизма хипстеров потчевал Пелевин. Более того, он на той поляне всё уже вытоптал. Какой смысл мэтру Елизарову подъедаться на чужих пампасах, притом скудных? Неужели настолько творчески ослабел?

Нет, друзья, не ослабел. И мы это скоро докажем. Тут другое. Однако оно не отменяет факта, что второй текст представляет собой

Словесный мусор

Равно как и текст № 3 «Хороший день». При первом приближении он может казаться гениальным. Ну а что — составить рассказ в стилистике спам-письма от нигерийских миллиардеров, разве не прикольно? С характерными выражениями, типа:

«Это очень легальный бизнес, я уверен в своем успехе и абсолютно 100 % риска!»

Ну и так далее. Прикол — хороший. Но — на три страницы. Максимум на пять. Но тридцать — это очень большой перебор.

Рациональное зерно, пожалуй, вот, к финалу. Африканский миллиардер обращается к российскому получателю:

«У меня бабла куры не ебутся. Просто лень калькулировать. Живу на побережье Чад, ALIENA NAOMI KAABA EVA дразнит мне индюшку, а ты до конца дней будешь сам себе индюшку дразнить в дырявый карман. (…) И это при том, что ещё до самого кладбища ручку швабры из-за щеки не вынимать, потому что если вдруг борзо вынешь, то сразу пересядешь с