Зомби-апокалипсис русской литературы - Лев Валерьевич Рыжков

а куце дрек нохн регн афн зун“, что в переводе означало „Сияет, как куча говна после дождя на солнце“. Аналог русскому „сияет, как медный грош“. Это сильно славянизированный идиш: „блисчет“ вместо „шейнт“ или „функлт“, „куце“ вместо „хойфн“. А еще несколько антисемитская поговорка, забавная в устах моей бабушки: „Тряслцахт ви а ид ибер дрек“ — „трясется, как жид над говном“…»

Многие фекальные шутки тщательно пересказаны. И, конечно, это перебор.

Я догадываюсь, что гонорар автору платили, исходя из количества буквознаков. Ну и он постарался выложиться по максимуму. В какой-то момент в процессе творчества, так и вижу, возник неизбежный кризис: есть желаемый, материально устраивающий объём, а есть пустота материала.

Ведь вспомнить — не скажу, что особо нечего, но страниц на сто фактуры. Да, детали быта. Да, магазины, школы, автомобили, одежда. А встреч со знаменитостями особо-то и не было:

«На дачных аллейках, уже гораздо позже, я постоянно видел Твардовского и Симонова, но почему-то ни разу с ними даже не поздоровался, не говоря уже о том, чтобы в расчете на будущие мемуары задать хоть какой-нибудь вопрос — например: „Александр Трифонович, как сегодня вода в речке, теплая, можно купаться?“ или: „Константин Михайлович, кто вам больше нравится — Киплинг или Гумилев?“. Не сомневаюсь, что какой-нибудь ответ я бы непременно получил. В конце концов, это были незлые и интеллигентные люди. Вряд ли бы они грубо шуганули соседского мальчишку, сына своего не слишком знаменитого соседа. Но однако я пробегал мимо, иногда осторожно разглядывая то красивый, чуточку восточный смуглый профиль Симонова, то мужиковатое, с маленьким курносым носом лицо Твардовского, а иногда наоборот — то ли гордо, то ли смущенно отворачиваясь от них, когда они шли навстречу. И потому рассказы о встречах с разного рода незаурядными личностями, которых в своей жизни я перевидал немало, особенно в жизни детской, будут, скорее всего, мемуарами живописца, а не писателя. Просто картинки».

То есть мемуарно ценных эпизодов не будет. Чем же забивается объём? Ну да, в какой-то момент Драгунский начинает уже описывать поллюции своего героя (хорошо, что без физиологии). И в какой-то ещё момент Дениска предстаёт неким, простите, гадёнышем.

Есть, например, эпизод, когда Дениска портит у родни мебель (не буду цитировать — там очень много букв, а рецензия не резиновая) и чванно говорит: «Я пришлю двадцать пять рублей на краснодеревщика». От такого (а подобные эпизоды есть и ещё) симпатии к герою падают ниже плинтуса.

Вот не хотел цитировать дворовую переделку песенки из экранизации «Денискиных рассказов», но, чувствую, придётся всё же это сделать. «Ля-ля-ля, жу-жу-жу, я поймал на жопе вшу», пели дворовые охальники. В данном случае Драгунский перевёл своего героя (себя) вот именно в эту плоскость.

Но неужели автор не видит, что уже немного too much? Так ли необходим был эпизод с порчей мебели? Ответ: да. Потому что это

Смыслонесущий эпизод

Мне кажется, автор, может, и хотел выкинуть тот же случай про краснодеревщика. Но не мог это сделать. Он ему важен. Но чем? Что ж, следите за пальцами.

Один из главных конфликтов — это антагонизм верха и низа. Подвала и элитных квартир. Ведь жил Дениска с семьёй в самых элитных домах центра Москвы. С такими соседями, что закачаешься. Молотов, Будённый, Рокоссовский, Жуков. В доме по улице Грановского, 3 был прописан сам Хрущёв. А Дениска с родителями жил всё-таки в подвале.

(Я мог бы густо и обильно проиллюстрировать всё это цитатами, но объём! Не с продолжением же писать, право?)

Вот эта боль — почему мы в подвале, а вот те — в хоромах? — она проступает. Видно, что коммунальный вопрос автора тревожит.

Но ближе к финалу Драгунские покупают квартиру уже в хоромах. Дачу в писательском посёлке! Автомобиль! И вот автор еле драпирует радость, маска кротости и смиренности не натягивается на то, что выпирает.

Мы всё понимаем, кто бы не зазнался, не зачванился? Но тут, чувствую, автора просто распирает. Прорыв в элиту сделан. Мы больше не челядь, не «подвальные».

И вот Дениска уже вращается в обществе crème de la creme. Свершилось. Дружит с сыновьями писателей и дочками именитых живописцев.

На этой точке, казалось бы, хеппи-энда нас вдруг подстерегает

Достаточно предсказуемый сюрприз

Высшая интеллигенция СССР, казалось бы. Но среди этих людей нет ни одного защитника советской власти. Они все поголовно антисоветчики — эти обитатели элитных хором, эти производители идеологического продукта. У них у всех фига в кармане. В модных светских салонах распечатывают Солженицына на папиросной бумаге и стоит по два магнитофона, чтобы на месте переписывать крамольные песни Галича.

Притом эти люди — максимально обласканы властью. Им всё прощается. А они тех, кто прощает, ненавидят. Вот не странно ли? И при этом закономерность касается не всякой власти. Например, по тексту я понял, что Драгунский максимально симпатизирует идеям Егора Гайдара. Клиника, конечно. Ну да оставим это.

О той же эпохе уже сейчас, в настоящем времени, писал Юрий Поляков в трилогии «Совдетство». То, что Поляков читается интересней, оставим за скобками. Обратим внимание на другое. Вот герой Полякова (он сам) растёт в общаге маргаринового завода. Там жить — не сахар. Но где там нытьё про жилплощадь? Где зависть к богатеньким? Где антисоветское фрондирование?

А нету. Можно сделать вывод, что пролетарская среда была всё же здоровее. А вот в хоромах живущая интеллигенция от ласк власти страдала, что мы видим у Драгунского аршинными, по сути, буквами.

Но почему?

А очень просто. Ответ вырисовывается, если экстраполировать на условия задачи опыт Дениса Драгунского по социальному росту. Ведь когда он жил в «подвале», пусть и элитного дома, кем он был? Да челядью, по сути.

В тексте есть кошмарная история изнурённой домработницы, спавшей в деревянном сортире. Она здесь, конечно, неспроста — эта история. Эта фобия челяди. В сортир спать положат. Самый страшный страх.

Но даже когда происходит вознесение в коммунальные эмпиреи, сервильная психология остаётся. «Чего изволите?» — непроизвольно вырывается, особенно если хозяин грозный. За то хозяина и ненавидят, что он видит челядь насквозь. Отсюда чванство перед теми, кто ниже. Это не признак плохого человека, а защитная реакция. Я — не они!

Интеллигенция — это челядь. Вот что открывает нам Денис Драгунский. Она трепещет перед хозяином, и ей нравится быть безнаказанной элитой (отсюда симпатии к людоедам 90-х). А «вольнодумство» — потому что тусовочка. И боязнь прослыть плебеями. Назад в подвалы мутировавшая челядь не хочет.

Автор это маскировал, но кота в мешке