Колдуньи на Руси. Гадания на курице, Бабье царство и духи Оки - Надежда Адамович

Слюну издревле используют для приворота («Ну ты можешь в питье-то яму слюнь напускать. Эт, конечно, слабже, чем кровя…»), а ушибленное или больное место смазывают слюной. Но это слабое лекарство, не то что «женское семя».

Женщина и изба — сакральные близнецы

«Марфа Михайловна — невысокая востроглазая бабулечка (ну вот никак нельзя назвать ее старушкой: быстрая в движениях, смешливая, даже где-то озорная, — она не выглядела на свои 80 с хвостиком) слыла у сельчан очень знающей. Ее не боялись, но остерегались. Каждая наша встреча превращалась в увлекательное путешествие в прошлое. Сегодня разговор зашел об избе.

— Вот вишь — матка[254]. Это как жила материнска. К ей ниточками привязаны все. Ага. Кто в доме живеть — все привязаны. Порвется таки ниточка — и помирает человек. Ага. Вот, быват, мучаитси человек, ну вроде бы помираить уже навовсе, ан нет. Не даеть ему Бог смертушки. Вот тогда или венец верхний поднимають, либо енту нитку перерезають, ага.

— А если человек далеко от дома живет?

— Да хошь где — связка, она завсегда с родным домом. Вообще изба — она как и человек: родитси, живеть и помираить. Вот вишь, сколько заброшенных изб у нас на селе? Но иные еще крепкие, хошь, приходи и живи сабе. А иные хворобые: двери настежь, крыша набекрень… Изба помираить, когда матка рухнеть, ага. Тут уж и домовые, ежели их не забрали куда, помирають. А перед ентим плачуть, воють прям, болезные, ага…

(Из записок этногафа. Рязанская обл.)

Русская комната. Картина А. В. Кизеветтера. Музей европейских культур, Берлин, Германия, 1841–1843 гг.

Staatliche Museen zu Berlin / Museum Europäischer Kulturen

В жизни мужчины дом, где он живет, занимает важное место. Дом для женщины — центр вселенной. Мужчины не воспринимают сакральную сущность жилища — их устремления связаны с внешним миром. Внутреннее пространство отображает чувства и интересы женщины, и она полностью зависит от своего дома. Может, поэтому о встречах с домовыми чаще и рассказывают именно женщины — так они контактируют с подсознательным. В Поочье знающие мужчины работают вне дома, а знающие женщины — в избе.

Середа, или бабий кут (печной угол), — особое пространство, где хранилась кухонная утварь, женщины готовили еду и занимались другими делами. Середу часто отделяли от остальной избы занавеской или перегородкой, создавая своеобразную женскую территорию. Сюда не допускались посторонние, включая хозяина дома. Бабий кут был средоточием символов материнства — «вещей с проемом»: от посуды до дверей и разного рода щелей[255]. «Женским» местом в избе также считалась «долгая», или «бабья», лавка, на которой женщины сидели во время еды, пряли, шили и т. д.[256]

Избу наши предки воспринимали как женское тело, поэтому все части дома имели свои аналоги. «Двери — женские гениталии; прежде всего их объединяет идея входа / выхода»[257]; голова — крыша; череп — потолок; темя — дымоход (считалось, что через печную трубу в дом могут проникнуть злые силы, колдуны, болезни — как через темечко в организм). Окна — это глаза дома, и слова «окно» и «око» имеют схожую этимологию.

Изба, как и тело, делится на две части. У человека граница между верхней и нижней частью проходит через пупок. «Верх» применительно к избе — передняя, или чистая, часть; «низ» — «печная». Рязанские крестьянки такой границей в избе считали несущую балку — матицу (матку). Название говорит, что она сопоставима с «внутренним женским половым органом — маткой, в котором происходит зарождение и развитие плода»[258].

Печь

Самой женской частью избы является печь — ее даже ласково называли матушкой. Сама по себе она олицетворяет женскую суть, женское нутро: «Это проявляется в названиях отдельных частей печи: чело — наружное отверстие русской печи, очелье — место перед наружным отверстием, устье (от уста — “рот”) — полукруглое отверстие в печи, челюсти — топка, небо — верхняя часть свода, скула — бок печи, ноги — боковые стены, стены устья и др. Большая часть названий элементов печи соотносится с названиями головы и рта, а голова, как известно, метонимическая замена самого человека. Устье печи соотносится не только со ртом, но и с женским лоном»[259].

В загадках печь и женщина часто подменяют друг друга. Вот, например, загадка из села Санского Рязанской области: «Что такое: на двух тесинах стоит печина, на печине — граблина, на граблине — короб, на коробе — лес, в лесу волки рыщут?» Ответ: баба. В деревне Кривцово в нескольких километрах от Санского мы записали такую загадку: «Разлатилась[260] бабища — черная дырища». Отгадка: печь.

Восприятие печи как объекта с женской или даже материнской природой отразилось в поговорке: «Печь нам мать родная»[261]. При матери и рядом с печью запрещалось ругаться и ссориться: «Если кто-нибудь позволял себе нецензурное высказывание, его одергивали: “Печь в хате!” Затапливали печь с молитвой, и свекровь одергивала невесток, затеявших в этот момент ссору: “Полно вам браниться, аль не видите, что огонь зажигают?” Нарушение этих табу, по поверьям, могло стать причиной пожара[262]»[263].

Кое-где на Рязанщине сохранился обычай «кормить» печь: в нее отправляют первую ложку каши из общего горшка, первый кусок от каждого каравая, блин, кусок сала, масло. В селе Березово хозяйки по воскресеньям бросают в огонь хлебные крошки. Считается, что это сделает печь добрее, а приготовленная в ней еда будет вкуснее.

Для облегчения родов отодвигали печную заслонку, имитируя раскрытие родовых путей. В свадебных обрядах переход невесты из «печного угла» (женской части избы) в «красный угол» символизировал переход к новой жизни. Если не было бани, то обряд очищения невесты перед вступлением в брак («невестина баня») происходил в печи.

В отдельных губерниях (в том числе в Рязанской и Нижегородской) считали, что болеющего ребенка нужно «перепечь»: бабка клала его на лопату и с соответствующим заговором засовывала в протопленную (но достаточно остывшую) печь — как бы возвращала на время в материнскую утробу. Вынутый из печи ребенок считался «перепеченным» — заново родившимся.

«От сухоты, называемой “собачьей старостью”, в… том же Лукояновском уезде “припекают”. Это делается следующим образом: всего младенца обертывают в тряпки или обкладывают разсученным в его величину пресным тестом из ржаной муки; затем, привязавши ребенка к пирожной лопате, одна женщина сует его три раза в печку, а другая столько же раз бегает от печки до порога с приговором: “пеки собачью старость, пеки гораздо”»