Настоящий американец 6 - Аристарх Риддер

Ей подняли ноги и подложили под них что-то свёрнутое, накрыли одеялами до подбородка. Вторая сестра перетянула ей руку выше локтя, нашла вену и вошла в неё иглой с первого раза, и через минуту над каталкой уже висел флакон и по трубке пошло вниз.

— Кровь на группу и совместимость, — сказал врач, не поднимая головы. — Бегом.

Он взял её левую руку, посмотрел на перелом и положил обратно, как кладут вещь, до которой очередь дойдёт потом. Голову ей обложили и прижали, и на этом с головой тоже закончили.

— Восемьдесят на пятьдесят, — сказала первая сестра. — Нет. Семьдесят пять.

Врач разогнулся.

— Мне нужен Шеффер. И пока он едет — готовьте операционную. Мне нужно, чтобы было раз, два, три. Зашёл, помылся, начал резать. Только так.

На меня и Кэрол в этот момент никто и не смотрел, мы самым натуральным образом были мебелью. Предметами, которые выполнили свою функцию и, по сути, больше не нужны. И надо отдать должное местным айболитам, увезли они её действительно быстро. Сколько прошло времени? Пять минут? Много — десять. А каталка уже там, за дверьми.

Ну а я стоял посреди приёмного и чувствовал, как меня медленно отпускает. Не так, как после финиша Ле-Мана, но похоже, очень похоже.

А ещё хотелось курить.

Над скамьями висел плакат. Врач в белом халате улыбался и держал сигарету, и надпись под ним обещала мягкость и покой в горле. Плакат выцвел до довоенных цветов и висел тут, наверное, с тех пор, как его повесили, старая тут больница, видно. Но персонал хороший, на наше счастье.

Кэрол села на скамью. Потом её начало трясти, не сразу, а как трясёт человека, который много времени делал что-то настолько требующее концентрации, что ошибка, любая, это катастрофа.

Сестра вернулась за стойку, села, открыла журнал и закурила.

— Имя.

— Марион, — сказал я. — Фамилии не знаю.

И тут же вспомнил.

— Сумочка. Кэрол, у неё была сумочка. Права или что там у неё, должны быть там.

— Ой.

Кэрол побледнела.

— Да, а я забыла. Фрэнк, я забыла.

— Ладно. Тот большой парень, её охранник. Он точно её подберёт. Если придёт в себя, конечно.

Она смотрела на меня снизу вверх, и губы у неё дрожали.

— Ты ничего плохого не сделала, — сказал я. — Не переживай.

— Лакуа, — сказала она. — Её фамилия Лакуа. Марион Лакуа.

Фамилия и фамилия, обычная. Для меня она ничего не значила. Кто она и почему ходит с охраной, фамилия не пояснила совершенно.

— Возраст.

— Двадцать, — сказала Кэрол. — Или двадцать один.

— Адрес.

— Не знаю. Бруклин.

— Родные?

— У меня есть телефон, сейчас посмотрю в книжке. — Она запнулась и тут уже разревелась. — Фрэнк! Я и свою сумочку там оставила. Подождите, подождите, я попробую вспомнить…

— Умничка, — сказал я ей через минуту, хоть и в слезах, но она реально вспомнила!

Сестра записала. Потом подняла на меня глаза.

— А вы кто ей?

— Никто. Я вёз.

Она подождала. Я назвал имя и фамилию, и она записала с моих слов: Фрэнк Уилсон, не родственник. Адрес, я назвал Миддлтаун, и телефон, тоже домашний.

Сестра докурила, придавила сигарету и придвинула аппарат к себе.

Первый разговор шёл долго. Она ждала, пока на том конце снимут, потом ждала ещё, потом говорила, повторяла адрес больницы, повторяла имя, и голос у неё при этом не менялся вовсе — так говорят то, что в этом заведении приходится говорить часто.

Я сел на скамью рядом с Кэрол.

За стеклянными дверями зашуршало, и по козырьку пошёл дождь.

Мардж — сестру звали Мардж, я услышал это, пока врач тут командовал, — набрала второй номер, и в эту самую секунду дверь открылась.

— Слушай, а кто это так машину бросил⁈ — сказал вошедший от порога, и по вестибюлю на два голоса пошло эхо. — Прямо у входа, поперёк всего! Мардж, вы тут вообще ошалели? Мне что, за вас вашу работу делать?

Мардж отняла трубку от уха ровно настолько, чтобы посмотреть на него. Потом вернула обратно.

— Билли, отбой. Кэм уже здесь. Да, только что вошёл. Доброй ночи.

И положила трубку.

Офицер постоял. Снял фуражку, стряхнул её у порога, по плечам плаща у него текло, и обвёл глазами вестибюль. Мардж за стойкой. Нас двоих на скамье.

Молодой, лет тридцати.

Кэм подошёл к стойке, наклонился к сестре. Они поговорили вполголоса. Мардж развернула к нему журнал, он списал оттуда что-то в свою книжечку, не торопясь, и только после этого повернулся к нам.

— Мистер Уилсон?

— Да.

— Вы её привезли?

— Я.

— Откуда?

— Старый Вандербильт, — сказал я. — Тот кусок, который бросили, за Дикс-Хиллз. Уверен, вы знаете это место, офицер. Не можете не знать.

Он посмотрел на меня и ничего на это не ответил.

— Кем вы приходитесь этой девушке? Как давно вы её знаете?

— Простите, офицер, — сказал я. — Мне нужно позвонить.

Он посмотрел на меня.

— Позвонить? — повторил он.

— Да, моему адвокату.

— А зачем она вам? Вы совершили что-то противозаконное?

— Офицер, не делайте из меня идиота. Это вас не красит.

Кэм достал сигареты, вытряхнул одну и закурил, не торопясь, и всё это время смотрел на меня.

— Уилсон, значит? Из Нью-Йорка? Ладно…

Он кивнул Мардж на аппарат, отошёл к дверям и стал смотреть на дождь, всем видом показывая, что не слушает.

Перри снял трубку на четвёртом гудке, и голос у него оказался совершенно ясный, как будто он и не ложился. Была у Мэтьюза такая сверхспособность: никогда мне не удавалось поймать его на неготовности прямо сейчас разразиться обвинительной, ну или защищающей речью. Всегда у него голос в порядке.

— Слушаю.

— Перри, это Фрэнк. Я в больнице в Хантингтоне, это на Лонг-Айленде. Со мной всё в порядке. Девушку сбило машиной, я привёз её сюда, состояние тяжёлое. За рулём был я, трезвый, машина чужая, взята с согласия хозяйки. Рядом стоит полицейский и расспрашивает. Я ответил только о месте происшествия и всё. Больше ни на какие вопросы не отвечаю и жду тебя.

Он не переспросил ни слова. Я слышал, как он чем-то шуршит, — наверное, уже искал карандаш.

— Имя своё назвал?

— Конечно. Он его и так списал из журнала.

— Правильно. Выезжаю. Хантингтон, говоришь? Эмма, милая, не спрашивай ничего, — сразу осёк он меня, — дай-ка мне карту. Та-а-ак, где тут эта дыра, в которую ты угодил…

Зашуршала карта.

— Нашёл. Час, может, чуть больше. Предложит проехать — соглашайся и не спорь на месте. Выезжаю.

Я положил трубку.

Кэм всё стоял у дверей, спиной ко мне, и разглядывал то, из-за чего сюда приехал: