СВО XVII века. Историческое исследование - Илья Рыльщиков

В Беле-городе Никита Беклемишев обнаружил подозрительную активность белгородского воеводы князя Михайлы Козловского. Сам лично белгородский воевода свои товары на Дон не отправлял. Ему это было без надобности. Потому что белгородцы, куряне, жители Кром, Рыльска и других городов, отплывавшие на Дон из Бела города, «давали на Беле городе воеводе з будары по два рубли». Два рубля это стоимость лошади. А будар разом отправлялось то тридцать, то пятьдесят, то сто, а иногда и с двести. Вот и считайте, на сколько голов за лето пополнялся новый личный табун князя Козловского.

Гости Бела города, те же куряне-курчане, приехав на место на подводах, ждали, когда соберётся очередная экспедиция. Приехав, гости первым делом шли в кабак. Не пить, нет – платить кабацкому голове пошлины – алтына два-три или немного больше, в зависимости от того, сколько товара везли. Алтын – это три копейки. Монеты такой в ходу не было. Алтынами тогда считали наличность. Торговые люди, пока ждали отправки, жили у детей боярских в близлежащих от Бела города деревнях, платя за постой. Такое ожидание могло продолжаться две-три недели. Всё это известно из расспросных речей. Ещё известно, что караван, состоящий из нескольких десятков будар, выбирал промеж себя атамана и есаулов. Это понятно – начальник должен быть один-единственный. Нужно, чтобы это был человек опытный, бывалый, разумный, уважаемый. Повсюду враги рыщут – нельзя мешкать и растягиваться. Есаулы нужны были для связи и для организации движения малого количества будар в составе каравана. Есаулы должны были быть проворными, авторитетными, толковыми. Донская торговля белгородцев является отличным примером общинной самоорганизации, присущей русским людям.

А что везли на Дон торговые люди и чем там промышляли? Везли муку «арженую», пшеничную и гречишную, крупы, толокно, пшено, сухари, просо. Всё это измерялось четвериками или четями, осьминами, полуосьминами, кулями, мехами, которые были побольше, и мешками, те, что поменьше. Осьмина, оказывается, была больше четверти в четыре раза. По некоторым сведениям, в осьмине было более ста литров. В Белгороде и в Курске были свои единицы измерения сыпучих тел, немного отличавшиеся друг от друга. Кто-то вёз всего лишь четверть, а кто-то целиком загружал будару товаром и всё своё добро от любопытных глаз прикрывал лубьём. Загрузить муку в будару и отправиться в путь было ещё полдела. Нужно было суметь добраться до места. Один допрашиваемый сообщает, что «ту де он муку Доном идучи в роздорах помочил всю».

Чернослободцы из Зарайска везли с собой на Дон «маскатинной товаришко», то есть бытовую химию – масла, лаки с красками и с клеями в придачу. Бочками и бочонками везли на продажу вино и мёд. Бочки с вином были двадцативедерными. Не на продажу, а для себя, покупали в кабаке у целовальников по нескольку вёдер вина в дорогу. От Лебедяни до Черкасского городка путь долог. Хорошо тихой летней ясной ночью зачерпнуть из ведра ковшиком, выпив крякнуть, лечь на спину, запрокинуть голову и долго-долго смотреть на звёзды. Главное, чтобы рулевой и весельные не баловались и знали своё дело – когда сменятся, тогда и они тоже отдохнут.

Мастеровые везли свои запасы и снасть. Сапожник сообщает, что у него запасу было: «две юхти яловичьих красных кож да сто подошев», «шилы да токмоки» (такмаки – не смог выяснить, что это такое), «сапожное деревьё» (это, видимо, изделия из дерева, повторяющее форму стопы). Портные, овчинники, серебряные мастера везли свою снасть. Сапожники и портные зарабатывали до пяти рублей за сезон на человека. Простые люди из бедности шли и за другой работой: хлебы на торгах печь, сено для казаков косить, вино разливать. Поповские дети по часовенкам «свечи восковые скали», то есть катали. Интересно как получается: глагол «скать» от старости умер, а существительное «скалка» всё ещё живо. Самой важной работой была работа гребца. Каждый из охотников добраться до донских острожков, если не был купцом, был гребцом. Плату за такую работу не давали. Платой была возможность попасть на Дон со своим «товаришком». У кого-то не получалось ничего заработать. Очевидец сообщает: «Ивашка Рыжай пропився наперед ево з Дону в Куреск поехол». Дело житейское.

Не все путешественники готовы были праведным трудом добывать себе материальные блага. Кто-то получил коня, промышляя зернью, то есть азартными играми, кто-то шёл под Азов грабить обозы, кто-то «хаживал з болдырями в нагайские улусы коней красть». Болдыри – это дети разноплемённых папы и мамы, например – казака и татарки. Кто-то плавал к крымским берегам и там «грабливал» улусы. Самые отчаянные добирались до южного побережья Чёрного моря и там совершали налёты на прибрежные города, расположенные на северо-востоке Турции. Так, один богатый московский купец вёз по Дону в сторону Воронежа на своём струге «туркеню Марьицу Алексееву дочь», а если по-простому, «жонку турку Маньку». Так вот, эту «туркеню» Маньку неизвестный казак захватил в городе Трепизоне и продал казаку Федьке Грановитому. Тот перепродал её московскому купцу Алёшке Михайлову, а позже не упустил возможность продать её во второй раз царскому послу Ефиму Самарину. У представителя властных структур с торговцем возник конфликт. Самарин «иво Олешку за невежество побил батоги слехка» и пообещал посадить в воду, то есть утопить. Алексей Михайлов, «покиня» свой собственный струг, на котором остались все его «животы» (богатства), утёк в острожек у устья Хопра к воровским казакам. А Ефим Самарин произвёл опись богатств купца гостиной сотни. Среди прочего, в списке изъятой собственности торговца значатся ясыри. Ясыри, это пленённые мужчины, в данном случае, турецкой, крымско-татарской или другой южной национальности. То ли крестьянин, то ли чернослободец из Зарайска Якушка Можжелин привёз с Дону малого турчанина «Мануилика Алеева сына города Ризы». У Можжелина даже имелась купчая на Мануйлика. Ныне турецкие города Ризе и Трабзон находятся относительно недалеко от грузинского города Батуми. Судя по всему, казаки-разбойники держались восточного побережья Чёрного моря. От устья Дона до Трабезунда им приходилось преодолевать более тысячи вёрст в один конец. С учётом того, что турки охраняли свои берега, и что на обратном пути казаков неизбежно ожидала погоня, такие одиссеи (мимо Колхиды) были похожи на полное безумие.

С каких же пор начались эти хождения русских людей, превратившихся в казаков, по бескрайним просторам Евразии? Это очень сложный и большой вопрос, но в рассматриваемом документе имеется реплика на эту тему: «А почели де мы на Дон ходить после Московскова розоренья. А до Московскова де мы розоренья на Дон не хаживали». Московское разорение, это, скорее всего, вся Смута целиком, а также поход на русские земли