От Лукоморья до Буяна. Атлас русской фольклорной географии - Кирилл Михайлович Королев

Этнографические данные – раз уж приходится возвращаться к сопоставлению чуди реальной и фольклорной – этого переселения не подтверждают; скорее всего, в ту пору, когда была сделана запись, Новая Земля представлялась на коллективной ментальной карте чем-то вроде края света, подходящим местом обитания для «нечистого» народа, отсюда и сложилось такое предание.

Современный человек как будто не принадлежит традиционной культуре, поэтому принято считать, что фольклорные представления о дивьих народах остались в далеком прошлом. Но если вспомнить хотя бы многочисленные слухи о «снежном человеке», которого встречают по всей Евразии, и прочие нынешние легенды такого рода, городские и сельские, то станет понятно, что «люди дивия», как называли эти народы в старину, по-прежнему с нами. Они просто сменили облик.

В сундуке том…

Наша воображаемая сказочная карта будет неполной без описания еще одного географического объекта Тридевятого царства – знаменитого дуба, на котором висит или под которым зарыт сундук с Кощеевой смертью.

Вокруг фигуры Кощея Бессмертного в наши дни складывается множество мифов, поэтому стоит кратко остановиться на истории этого фольклорного образа.

Первая народная сказка о Кощее, причем в литературной обработке, была напечатана в сборнике «Дедушкины прогулки» (1791). Это сказка о гуслях-самогудах: невеста поручает герою «добыть музыки» на предстоящую свадьбу и ради этого отправиться «за тридевять земель в тридесятое государство, в царство Кощея Бессмертного», где хранятся чудесные гусли-самогуды; сам Кощей проживает в «палатушках позолоченных», держит в плену некую царскую дочь и вообще ведет себя как самовластный иноземный правитель. Покончить с Кощеем удается, исполнив хорошо известный по другим сказкам ритуал – сорвать с дуба сундук, выпустить из сундука зайца и так далее.

В записях XVIII–XIX веков Кощей (или Кош) предстает в образе демонического «мужичка сам с перст, усы на семь верст» / «старичка сам с ноготок, борода с локоток», но не более того; это еще вовсе не привычный в наши дни – в первую очередь благодаря живописи и кино – высокий и худой старик. В сказке «Иван Быкович» Кощей – «старый старик», муж ведьмы и отец трех чуд-юд, трехглавого, девятиглавого и двенадцатиглавого, побежденных героем в подземном мире; в сказках «Кощей Бессмертный», «Царевна-лягушка» и «Царевна-змея» он – похититель женщин (причем в первой сказке похищает жен тех, кто влез в долги); в сказке «Марья Моревна» он непонятно за что побывал в плену у «прекрасной королевны» Марьи, просидел на цепи то ли десять, то ли целых тридцать шесть лет, освободился и стал мстить; в сказке «Зорька, Вечорка и Полуночка» / «Добрыня, Горыня и Усыня» он – скупой старик (отсюда, кстати, пушкинское «царь Кащей над златом чахнет») и владеет большим стадом скота, на который покушаются герои. Словом, он немало вредит людям, но все-таки до «вселенского зла», каким Кощей оказывается впоследствии, ему еще очень далеко.

Обитает Кощей, как правило, в Тридевятом царстве, которым он, собственно, и правит. Его жилище – дворец или терем (изредка избушка-вертушка), где содержатся похищенные им пленницы и хранятся богатства. Сразу в нескольких сказках упоминается о власти Кощея над змеями (многоголовыми чудами-юдами), а сходство сюжетов и особенностей поведения персонажей – в частности, о Кощее нередко говорится, что он не идет, а летит, подобно вихрю, – уже в XIX столетии побудило классика отечественной этнографии Александра Афанасьева заподозрить, что в сказочных сюжетах змей и Кощей взаимозаменяемы: «Кощей играет ту же роль скупого хранителя сокровищ и опасного похитителя красавиц, что и змей; оба они равно враждебны сказочным героям и свободно заменяют друг друга, так что в одной и той же сказке в одном варианте действующим лицом выводится змей, а в другом – Кощей».

Примером такой взаимозаменяемости может служить змей из русского духовного стиха о Федоре Тироне, похититель матери героя:

Повела поить на сине море,

На ту воду на студеную…

Где ни возьмется тамо лютый змей,

Лютый змей, люто огненный,

Ухватил его родимую матушку

Он во челюсти во змеиныя,

Унес ее за сине море

Во те пещеры, в горы белокаменны

Ко двенадцати ко змеенышам

На ту муку на змеиную.

Если подставить в этом стихе вместо змея имя «Кощей», мы получим повествовательный сюжет, хорошо знакомый по народным волшебным сказкам.

Кощей обладает неимоверной силой, которую, впрочем, у него иногда отнимают; правда, ему достаточно напиться воды, чтобы сила вернулась. Он способен держать в руках меч «в пятьсот пудов» и биться с противником сутки напролет, а от его дыхания богатыри «как комары летят». Также Кощей наделен необыкновенно чутким нюхом – как и Баба Яга, он сразу унюхивает присутствие человека: «Фу-фу-фу, что-то русским духом пахнет». Он владеет несметными богатствами, а еще – чудесными предметами (мечом-самосеком, гуслями-самогудами и другими диковинками) и необыкновенно резвым вещим конем.

По всем перечисленным признакам он фактически ничем не выделяется среди прочих сказочных злодеев, зато из сказок нам известен сюжет, который совершенно точно ставит Кощея особняком от других отрицательных сказочных персонажей. Это сюжет о смерти Кощея; ни у кого из других злодеев русских сказок нет такой проработанной схемы гибели.

Кощей бессмертен потому, что его смерть отделена от тела и спрятана в каком-то предмете. Обычно в сказках он, искушаемый своей пленницей, которая жаждет обрести свободу и для того подлещивается к похитителю, дает несколько обманных ответов – «Моя смерть в венике», в дубовом тыне, в бычьем роге, в коробке, – и лишь после долгих уговоров соглашается сказать правду.

Правда же такова, что смерть Кощея заключена в яйце, а яйцо надежно укрыто в «дальней дали»; сказки содержат формализованное, выражаясь техническим языком, описание механизма укрытия: «На море на окиане есть остров, на том острове дуб стоит, под дубом сундук зарыт, в сундуке – заяц, в зайце – утка, в утке – яйцо, а в яйце – моя смерть». Или же Кощеева смерть может скрываться на кончике иглы: «Нелегко с Кощеем сладить: смерть его на конце иглы, та игла в яйце, то яйцо в утке, та утка в зайце, тот заяц в сундуке, а сундук стоит на высоком дубу, и то дерево Кощей как свой глаз бережет».

Слова «море-океан» и «остров» немедленно побуждают нас вспомнить воображаемую географию русских заговоров и остров Буян. В некоторых заговорах действительно упоминается дуб, будто бы растущий на этом острове: «На поле Буяне, на острове Окияне стоит дуб-стародуб. На том дубе-стародубе лежит кровать тесовая, на той на кровати лежит перина пуховая». Или уточняется, что на Буяне растет «дуб Карпиус», под тем дубом лежит камень Алатырь, под камнем «лежит доска, а под доской тоска». Или сообщается, что на острове Буяне стоит «дуб таратынский», на который слетались «дюжина недуг, дюжина золотух».

Конечно, утверждать,