Школа благородных девиц Терезии Ольденбургской - Елизавета Владимировна Соболянская

Дамы и господа, претендующие на преподавательские места, появились в более “приличное” время — к обеду.

Вот тут Александра насторожилась. Медведева все еще не было! И записки — тоже!

Неужели что-то случилось? Он ведь обещал приехать, чтобы сопровождать ее в мастерскую швеи! Как бы узнать, что происходит во дворце герцогов Ольденбургских? Не позвонить, не написать… Даже записку не отправить — не по чину барышне интересоваться здоровьем и самочувствием целого гвардейского прапорщика! А тут еще и поток желающих получить работу иссяк — время-то обеденное, всяк норовит отдохнуть!

Остановив бессмысленное метание по кабинету, Александра позвонила в колокольчик и приказала горничной подавать обед.

Она успела снова выпить чаю и съесть небольшую миску каши под изумленным взглядом Матрены — надо же, барыня, а простецкую кашу ест! Когда внизу хлопнула дверь, что-то прогудел дворник, и Фекла порхнула к ней с докладом:

— Барыня, к вам еще пришли! Мужчины! Сурьезные!

— Проси, — махнула рукой Александра.

А что ей оставалось? Прапорщика до сих пор нет, а одна она никуда не поедет — репутация и банальный страх заблудиться.

Мужчины, заходящие в кабинет, все как один менялись в лице. Им никто не сказал, что в благотворительной школе будут учиться девочки? Или они не ожидали увидеть директором женщину? Помнится, даже у Смольного института, устроенного Екатериной Великой, попечителем был Иван Бецкой — потому что без мужского “пригляда” дело считалось несделанным.

Александра держалась ровно. Здоровалась, представлялась и с порога уточняла:

— Вы действительно готовы служить в школе для девочек-сирот? Передавать знания магически одаренным бастардам?

Треть кандидатов ушла, фыркая и бранясь в самых изысканных и приличных выражениях. Еще треть Александра отметила как неподходящих. Нельзя брать на работу непрерывно чихающего типа с красным якобы от простуды носом. Его выдали запахи нюхательного табака и минимум трехдневного перегара.

Еще один кандидат беспрестанно покашливал, прикрывая рот платком. Он пока не харкал кровью, но уже выглядел бледным, легко покрывался холодным потом и порой переставал дышать от слабости.

Ему Саша отказала сразу — как ни противно было добивать обреченного. Но туберкулез — заразен! О чем она открыто сказала мужчине и поймала его безнадежный взгляд. Он знал, что ему недолго осталось, и явно пытался кому-то помочь, но…

После ухода кандидата Александра Николаевна яростно затрясла колокольчик, вызвала обеих горничных и велела протереть все поверхности в кабинете и приемной щелоком и полынной водой. “От заразы”.

Пауза позволила ей выглянуть в коридор и увидеть там сразу дюжину женщин.

— Медам, почему вы не заходите? — удивилась она.

Женщины переглянулись и уставились на единственного оставшегося в приемной мужчину. Кажется, женщины пропускали всех мужчин вперед себя! Сашу это возмутило, но шуметь смысла не было — так что Александра повела прием дальше. Юношу со светлым пухом на подбородке, претендующего на должность учителя черчения и рисования, она, как и всех, попросила оставить рекомендации, а потом переключилась на дам.

Старые девы, бесприданницы, вдовы — счастливые замужние женщины не искали работу, они занимались своим домом и детьми.

Собрав стопку рекомендаций, внеся данные на кандидаток в тетрадь, Александра устало посмотрела на часы, стоящие на камине. Пять часов вечера. Медведева все еще нет.

Прием окончен — за окнами темнеет, никто не пойдет искать работы в такой час. Заняться ей точно есть чем — продолжить написание инструкций, отправить список кандидатов в Особый отдел с посыльным, которого найдет дворник…

Внизу снова стукнула дверь, раздались голоса, и в кабинет робко заглянула служанка:

— Барыня, к вам вестовой, из дворца ее светлости!

— Зови! — сердце глухо стукнуло в груди женщины.

Вошел немолодой мужчина в опрятной, ловко сидящей форме:

— Мадемуазель Пешкова? — уточнил он.

— Да, это я!

— Ее светлость просила передать вам письмо и дождаться ответа! — с этими словами мужчина протянул тяжелый конверт.

Александра торопливо вскрыла печать и пробежала записку глазами.

Оказывается, сын великой княгини, Николай Петрович, которому исполнилось уже пять лет, подавился за обедом рыбной косточкой и всех перепугал, когда его внезапно вырвало прямо за столом. “Дядькой” был немедля вызван доктор, косточка извлечена, испуганный ребенок напоен теплым молоком с маслом, чтобы залечить раненое горло, и уложен спать под присмотром матери.

В связи со всеми этими событиями ее светлость не могла приехать в школу или в мастерскую, но зато прислала бумаги тех, кого успел проверить Особый отдел, с просьбой к Александре самой принимать решение, потому что “вам, моя дорогая мадемуазель Пешкова, работать с этими людьми каждый день, а я буду лишь навещать эту школу не чаще раза в неделю”.

Саша обрадовалась тому, что хоть кого-то уже успели проверить, и тут же собрала список новых кандидатов вместе с их рекомендациями, написала короткую благодарственную записку и упаковала все в увесистый пакет, который сама же свернула из бумаги. Обвязала бечевкой, накапала сургуча, припечатала тяжелой печаткой, которая входила в ее письменный набор, и протянула пакет вестовому.

— Гхм, барышня, у меня тут еще одна записочка имеется, — деликатно кашлянул тот, — от прапорщика Медведева. Его высокоблагородие просил передать, что просит прощения, весь день был занят с его сиятельством и заехать к вам не смог! — с этими словами мужчина протянул даже не конверт — просто сложенный втрое листок, небрежно скрепленный облаткой.

Саша застыла, а Шурочка внутри внезапно забилась, предупреждая ни в коем случае не брать записку. Этикет-с! Такую вот небрежную писульку барышне отправлять просто неприлично! Тем более после того, как нарушил обещание! Должен явиться с извинениями лично — и желательно с гостинцем! Вот тогда можно и простить!

Александра чуть свела брови и сказала:

— Я все понимаю, но господин прапорщик обещал прислать вестового с запиской по важному делу и не прислал. Так что я приму эту записку в качестве исключения!

Тут Саша открыла записку и прочитала, собственно, то, что ей сообщил вестовой, с парой коротких извинений. Заканчивалась записка обещанием приехать на следующий день и оказать всяческую помощь.

Шурочка почти плевалась от небрежного почерка и рубленых фраз, а вот Александра заметила кое-что другое — записку набросали на разлинованном листе, да еще графитовым карандашом. Значит, у прапорщика не было под рукой письменного прибора с чернилами и пером, да и приличной бумаги тоже. Это явно написано не во дворце Ольденбургских — там чернильные приборы есть в