Советская елочная игрушка. Космические свершения, царица полей и образы из детства - Дарья Радченко

Общность людей во многом основана на наборе текстов, с которыми они знакомы, — определенном круге чтения, считающемся обязательным или по крайней мере очень желательным. Эти тексты обычно называют литературным каноном, и именно они служат важнейшими источниками образов и цитат, которые знают почти все. Сила канона — в его способности формировать общий язык (как в буквальном, развивая конструкции и словарь литературного языка, так и в переносном смысле) и общие морально-этические установки даже очень больших групп людей.

В советский период литературный и художественный каноны поддерживались институционально. Во-первых, книги авторов, которые считались ключевыми, издавались миллионными тиражами и продавались по всему Союзу. Во-вторых, они включались в школьные программы и хрестоматии. В-третьих, создавались списки текстов, которые должен был прочитать «каждый культурный человек» — от младшего дошкольника до рабочего, а в журналах публиковались каверзные вопросы «для самопроверки» на знание и понимание этих книг (и других важных областей знания) под заголовками вроде «Культурный ли вы человек?»[222]. И наконец, советского человека окружали визуальные образы, отсылающие к этому канону, — от памятников писателям и их портретов на фасадах школ до открыток и предметов обихода с иллюстрациями к «каноническим» текстам — и, конечно, к кинофильмам, мультфильмам, диафильмам по мотивам любимых книг. Вот как в 1949 году газета «Известия» описывает елочные базары Украины: «Многие магазины, ларьки, киоски в столице Украины и в крупнейших городах республики — Харькове, Сталино, Ворошиловграде, Одессе — художественно оформлены на темы русских и украинских народных сказов, произведений Пушкина, Крылова, Гоголя и современных детских писателей»[223]. Такие изображения буквально «цементировали» общность советских граждан. Вне зависимости от национальной принадлежности и места проживания, все советские дети читали сказки Пушкина и басни Крылова и, конечно, разглядывали иллюстрации к ним.

Елочная игрушка тоже была одновременно продуктом и проводником этого канона. Она должна была быть узнаваема для ребенка, чтобы он с интересом находил на елке не просто людей и животных, а знакомых ему персонажей из сказок и детских книг. В прессе так и писали: «Хороша елка, когда она украшена различными фигурками персонажей из русских народных сказок и басен»[224].

Иногда книги даже висели на елке — конечно, не настоящие. С 1930-х годов в Ленинграде стали делать сюрпризницы[225] в виде книг. Их набор ярко отражает канон детского и школьного чтения: народные сказки (например, «Три медведя»), сказки и поэмы Пушкина, книги Лермонтова и Грибоедова, басни Крылова, сказки Андерсена и Бажова, детские стихи Чуковского и Маршака.

Сюрпризница в виде настенных часов по мотивам сказки «Сивка-бурка». Артель «Картонаж», Ленинград, конец 1940-х — 1950-е гг.

Из личного архива Д. Радченко

С народными сказками советский ребенок в основном сталкивался в литературной обработке. Алексей Толстой (как и многие иные писатели — от Ремизова до Тэффи и Саши Чёрного) в 1910–1920-х годах увлекался жанром авторской сказки, слегка стилизованной под народную. В конце 1937 года Толстой стал депутатом Верховного Совета СССР и уже в этом качестве в следующем, 1938 году поддержал инициативу исследователей А. Н. Нечаева и Г. А. Гуковского издать два свода русских сказок — академический и детский, адаптированный. Это было очень своевременно: фольклор в этот период воспринимался как актуальный политический инструмент для консолидации страны. Тем не менее академический двадцатитомник так и не вышел, а вот сборник «Русские сказки» в пересказе Толстого был опубликован в 1940-м. Конечно, истории в нем были далеки от оригинальных фольклорных записей. «Я поступаю так, — писал Алексей Толстой в предисловии к большому сборнику, — из многочисленных вариантов народной сказки выбираю наиболее интересный, коренной и обогащаю его из других вариантов яркими языковыми оборотами и сюжетными подробностями»[226]. Не в последнюю очередь благодаря работе Толстого народные сказки попали к советским детям в качестве основного чтения для дошкольников и младших школьников. А затем эти знакомые образы — от Колобка до Иванушки из сказки «Гуси-лебеди» — стали елочными игрушками. Выходили украшения и по сказкам «Теремок», «Царевна-лягушка», «Репка» и многим другим.

Гуси-лебеди, 1950–1960-е гг.

Из личного архива Д. Радченко

Еще одна важная группа литературных сказок на елке — сказы Бажова (наборы «Каменный цветок», созданный З. З. Мартиросовой в 1955 году и «Серебряное копытце» художницы В. А. Ивановой 1956 года). Эта история началась с того, что 1935 году было принято решение выпустить сборник уральского фольклора, но оказалось, что от рабочих — не только определяющей для этого региона группы, но и ведущего класса Советского государства в целом — ни одного текста нет. Неудивительно — многие годы за настоящим фольклором, сказками и песнями (чем архаичнее, тем лучше), было принято ездить по селам, а частушки и побасенки заводских не считались аутентичным фольклором и почти не записывались. Именно тогда были опубликованы авторские литературные тексты Бажова, созданные на основе фольклорного материала. К середине 1950-х годов они были изданы и проиллюстрированы множество раз, и в итоге сложился канонический образ его героев. Однако елочные фигурки от него немного отступают. Например, в наборе «Серебряное копытце» с шапкой, полной самоцветов, стоит не Кокованя, а Дарёнка, кошка Мурёнка не «бурая», а белая, да и козлик из сказа, конечно, самец косули, а не детеныш домашней козы (за эту ошибку еще сам Бажов ругал художников).

Козлик из набора «Серебряное копытце». Художница В. А. Иванова, 1956 г.

Из личного архива Д. Радченко

Кстати, о животных: одним из источников вдохновения для авторов игрушек, изображающих лесных зверей, были «Лесная газета» и сказки В. В. Бианки. Самый характерный пример — сказка «Дед Мороз и Весна», где фигурируют такие постоянные спутники главного новогоднего персонажа, как заяц и медведь. Они — а еще белки, олени и лиса — сопровождают деда и на советских новогодних открытках, и на страницах детских журналов.

Еще одним ярким примером детской литературы на елке были, конечно, сказки А. С. Пушкина. Начиная с 1930-х годов актуализация культа Пушкина, определение его текстов как канонических для русской литературы (и даже празднование юбилея его гибели в 1937 году) было частью и симптомом смены национальной политики СССР. Курс на интернационализм, на преодоление «великорусского шовинизма» и на развитие языков и культур отдельных этнических групп сменился концепцией «дружбы народов», в которой РСФСР была отведена центральная роль[227]. Пушкин в советском каноне считался тем автором, который, по сути, создал литературный (и государственный!) русский язык, а его произведения сопровождали человека с колыбели. После Великой Отечественной войны культ Пушкина продолжал укрепляться, в частности масштабным празднованием в 1949 году 150-летнего юбилея со дня его рождения.

Выпуск елочных игрушек по мотивам сказок Пушкина не был приурочен именно к этим юбилейным