Подъем и упадок демократического движения в Риме в эпоху гражданских войн - Алексей Борисович Егоров

века эти протесты приобрели качественный характер. На место теории Т. Моммзена приходит теория «личных партий» М. Гельцера и Ф. Мюнцера. В одной из своих ранних работ М. Гельцер отказался считать римских сенаторов и нобилитет единым социально-политическим целым и обнаружил среди них наличие слоев, имевших различную степень близости к политической власти, а следовательно, и разные уровни материального богатства и политического влияния[174].

Со времен появления этой работы в науке устанавливается четкое деление сенаторских семей на обычных сенаторов и нобилитет, потомков семей, достигших высшей магистратуры, консульства. В свою очередь, нобилитет можно разделить на две категории: первая из них включает относительно незнатные семьи, давшие лишь одного-двух консулов и быстро исчезнувшие из фаст, вторая состоит из аристократических кланов, регулярно дающих десятки консулов в разные периоды истории Рима[175].

Эта теория получила дальнейшее развитие в трудах другого ученого, Ф. Мюнцера, вероятно, крупнейшего просопографиста первой половины XX столетия, убедительно показавшего непрекращающуюся борьбу за власть между различными кланами и группировками знати, распространившуюся и на время Гракхов и Мария[176].

В 1921 г. в монографии «Caesar als Politiker und Staatsmann» М. Гельцер подробно высказал свою точку зрения относительно оптиматов и популяров, согласно которой оба термина можно применить только по отношению к конкретным политикам, но не в связи с политическими партиями или движениями. Сказанное особенно относится к популярам, которые, естественно, не могли считаться демократами и не стремились к каким-либо демократическим преобразованиям[177].

Теория М. Гельцера и Ф. Мюнцера одержала победу. Просопографические исследования стали неотъемлемой частью изучения гражданских войн и внесли множество существенных поправок. В 30–50-е гг. XX века новая «просопографическая теория» уже безраздельно господствовала в зарубежной историографии, а ученые этого периода (Г. Штрассбургер, Р. Сайм, А. Афцелиус, Л. Р. Тэйлор и др.)[178], наверное, наиболее полно и последовательно отказались от концепции Т. Моммзена.

Г. Штрассбургер подверг анализу собственно термины optimales и populäres и пришел к выводу о невозможности идентификации оптиматов и популяров с какими-либо политическими партиями, включая «партии» знати и народа[179]. Не обозначая политические сообщества, оба слова могут относиться только к отдельным лицам, проводящим в жизнь определенную политическую тактику[180]. Даже термин optimales является лишь неким собирательным понятием — впрочем, демонстрирующим известное внутреннее единство. Что касается понятия populäres, то у него не было даже этого. Еще более решительно, чем М. Гельцер, Г. Штрассбургер отрицает любое отождествление популяров и демократов[181].

Этому пути следует Р. Сайм, полностью отрицающий борьбу между оптиматами и популярами и ставящий на их место крупные политические группировки, создающиеся вокруг выдающихся лидеров. На место «партий» оптиматов и популяров приходят «личные партии» Гракхов, Мария, Суллы, Помпея, Цезаря и других политических руководителей. Эти группировки были весьма разнородными по составу и представляли собой аморфные и быстро распадающиеся личные клиенте-лы этих principes civitatis[182]. Оптиматы были своего рода конгломератом «личных партий», а популяры означали лишь отдельных политиков, объединенных тем, что они использовали для достижения своих целей (на самом деле — весьма различных) должность народного трибуна[183].

Несколько более осторожна позиция Л. Р. Тэйлор, считавшей возможным говорить о конфронтации оптиматов и популяров, лишь принимая во внимание личностный характер обеих группировок. И те, и другие были аристократами, оптиматы господствовали в сенате, а популяры, будучи отстранены от участия в управлении, использовали демагогию и критику существующей системы как орудия политической борьбы[184]. Почти все популяры были безразличны к демократическим преобразованиям и нуждам народа и преследовали собственные карьерные цели[185]. Наконец, и в той, и в другой «партии» решающее значение имели клановые и личные связи между знатными родами[186].

При всех различиях между взглядами этих ученых, можно отметить наличие общей позиции: все они отвергают факт существования в Риме двух борющихся политических партий, равно как и возможность «партийной политики» в античном мире. На их место ставятся всевозможные «малые», а иногда и крупные объединения, основанные, прежде всего, на родственных, клановых и клиентских связях, преимущественно личного характера. Термины optimales и populares не были обозначениями политических партий, являясь лишь собирательными понятиями, а популяры не представляли собой ни сторонников демократии, ни силу, противостоящую «партии знати».

Концепция М. Гельцера и Ф. Мюнцера продолжала преобладать и в дальнейших исследованиях. Вместе с тем, начиная с 60-х гг., появляется ряд работ, которые, находясь в русле теории «личных партий», пытались найти «золотую середину» между ней и традицией Т. Моммзена. Ж. Эллегуар указывает на невозможность обнаружить в древности какой-либо эквивалент современным партиям и считает, что основой создания политических объединений были личные связи и отношения. Впрочем, для создания этих группировок имели значение не только личностные факторы. Рассмотрев всевозможные типы политических союзов, от кратковременных предвыборных соглашений до устойчивых долговременных объединений, автор обнаруживает не только «клановую политику», но и политические интересы, базирующиеся на сословных и даже классовых факторах[187]. Ж. Эллегуар согласен, что организационная структура оптиматов чем-то напоминает партию Нового времени[188], однако продолжает сохранять традиционное отношение к популярам, видя в них лишь совокупность политических лидеров и группировок, характеризующихся определенным политическим стилем[189]. Римские популяры использовали поддержку народа в собственных целях, но не боролись за его интересы[190].

Сходные идеи содержатся в работах Х. Мейера, как в его фундаментальном труде «Res publica amissa» (1966), так и в большой статье «Populares» в энциклопедии Паули-Виссова, являющейся самым значительным конкретным исследованием по интересующей нас теме. Х. Мейер придерживается мнения, что политическая жизнь Рима в значительной степени определялась именно политическими факторами[191], а в олигархическом государстве, каким являлась Римская республика, «личное» и «политическое» были фактически неотделимы друг от друга[192].

Другим феноменом римского политического сознания эпохи гражданских войн было практически полное отсутствие программы преобразований у большей части (если не у всего) римского общества, включая популяров и другие круги оппозиции. Идеал общественного строя проецировался в прошлое, а res publica осознавалась как единственно возможный способ существования, альтернативой которому было не какое-либо иное политическое устройство, но полный распад государства и общества[193]. Именно из этого сформулированного Цицероном постулата исходили все противоборствующие силы, стремившиеся не к изменению существующей системы, но к поиску в ней своего места[194].

Все, сказанное выше, обусловило специфику римской политической и «партийной» жизни[195]. В обыденной повседневной политике действовало множество различного рода мелких «партий», пребывавших в хаотическом состоянии, создававшихся и распадавшихся в зависимости от конкретной ситуации[196]. В силу этого обстоятельства даже «партия оптиматов» могла возникать и исчезать, когда группа самых влиятельных членов сената (особенно в период кризиса) выступала как единый политический блок, в целом остававшийся весьма недолговечным